Мои друзья - Хишам Матар
И вот однажды вечером, пьяный и оттого смелый, чувствуя себя готовым к драке, готовым стиснуть руками какой-нибудь предмет и почувствовать, как он хрустнет, я шел домой, выкрикивая свое имя – Халед – во весь голос, вновь и вновь, и слушал, как оно эхом отражается от стен, с каким идеальным произношением звучит и все равно кажется чужим. Я поднялся в квартиру, вывернул карманы, нашел записку Уолбрука. И не раздумывая набрал его номер.
– Алло?
– Это Халед, – после долгой паузы произнес я и умолк. Мне нечего было больше сказать, но тут заодно еще один вопрос пулей влетел в голову: а что, если линия прослушивается?
Он терпеливо ждал. Очевидно, в его мире нормально было позвонить и ничего не сказать. Я сильнее прижал трубку к уху, и тишина стала огромной и совсем пустой.
– Когда я был ребенком, – заговорил он наконец, – мои родители летом снимали коттедж в рыбацкой деревне на западном побережье Корнуолла. Глухое место, ветреное и дикое. По ночам в море мерцали огоньки маленьких рыбацких лодок. Я верил, что пока я слежу за ними из окна своей спальни, они не исчезнут. Один из рыбаков был знаком с моими родителями, иногда заходил на ужин, перед тем как отправиться в море. Он казался немножко чудным, иностранцем, человеком, прибывшим откуда-то издалека, из чужих краев. Однажды он не вернулся из плавания. Позже, когда я потерял родителей и переехал к бабушке, мне часто снилось его лицо. А потом все прошло. И я почти забыл о нем вплоть до нынешнего времени.
– А что случилось с вашими родителями?
– Погибли в автокатастрофе. Невыносимо – я помню ощущение, что это было невыносимо, и ощущение, будто знание об их смерти протискивалось в каждую пору моего тела.
Он произнес это ровным неторопливым голосом, уверенный в моем внимании, и я почему-то понял, что он никогда никому этого так не говорил.
– Сколько лет вам было? – спросил я.
– Одиннадцать.
– Ужасно.
– Да, – согласился он. – Ужасно, но оказалось переносимо. Даже это.
А потом он задал вопрос, который теперь, в ретроспективе, кажется мне гениальным. Он не спросил, в чем я нуждаюсь или что он может сделать для меня. Ни один из этих кошмарных вопросов. Вместо этого он сказал:
– Ты понимаешь, что тебе нужно прямо сейчас?
Сначала я решил, что вопрос риторический, что далее он мне объяснит, что, по его мнению, мне нужно. Но нет, вовсе нет. И в образовавшейся пустоте то, что мне нужно, возникло с предельной ясностью. Хотя я и не мог пока назвать эти вещи, я увидел, как они на мгновение мелькнули на горизонте.
– Ты поймешь, – сказал он спустя несколько секунд. – Позвонишь еще?
– Да.
– Точно?
– Да.
– Хорошо, – сказал он. – Отлично. – И тут же спросил: – Ты хорошо запоминаешь?
– Да, – сказал я, но решил не признаваться, что знаю наизусть очень много страниц из Корана.
– Тогда выучи наизусть мой номер, – велел он. – Прямо сейчас. Запомнил? – И сразу проверил, что я ничего не перепутал.
28
Рана приехала в следующую пятницу. Выглядела она подавленной. Я сводил ее в кино, потом приготовил ужин, но она едва притронулась к еде. Я поменял постельное белье на кровати, но она настояла на том, чтобы спать на диване. И была в этом очень тверда. Назавтра была суббота, но она все равно хотела вернуться в Эдинбург.
– Мне нужно доделать кое-что на работе. Прибраться дома, – проговорила она, разглядывая свои руки.
Черная подводка, которой она пользовалась, подчеркивала робость в ее глазах, отчего они выглядели немного растерянными. Я мог бы поехать с ней, подумал я, помыть полы.
– Что ты собираешься делать? – спросила она.
Не знаю, почему вопрос так удивил меня.
– Я хочу сказать, – продолжала Рана, – ты не можешь вернуться в Эдинбург и домой тоже не можешь вернуться. Или можешь?
У меня не было ответа.
– Ты звонил родителям?
– Нет.
– Ты не думаешь, что надо бы? Мне кажется, ты должен позвонить.
Едва она ушла, я страшно распсиховался. Прибрался в квартире. Достал деньги, оставшиеся от той тысячи фунтов, что вручил мне больничный визитер. На мне были шмотки, которые он подарил. Теперь это была моя единственная одежда. А его деньги – единственные деньги, на которые я мог рассчитывать. Я пересчитал их, разложив на кухонной стойке. Я потратил фунтов пятьдесят, что-то около того. Вполне хватало на билет на самолет плюс подарки. Всегда нужно привозить подарки.
Я принял душ, а когда закончил, уже решил возвращаться в Бенгази. Буду все отрицать, скажу, что был наивен, извинюсь, дам присягу на верность, если придется. И пускай все остальные думают что хотят. В конце концов, какая разница, что думают люди? Единственное, что имеет значение, это здравый смысл. И потом, лозунгами ничего не изменишь. Подлинные мнения никогда не высказывают вслух. Большинство людей живут свою жизнь, похоронив глубоко в душе то, во что они действительно верят. Жизнь в конечном итоге вернется в нормальное русло. Я, наверное, был не в себе, даже просто обдумывая планы остаться здесь. Временный побочный эффект после шока от ранения. Возвращайся туда, где родились и похоронены твои предки. Не преувеличивай последствия своих действий. Кого волнует кучка глупых студентов, участвующих в демонстрации в чужой стране? Я затолкал деньги в карман и вышел.
Улицы Лондона – автомобили, пешеходы, и архитектура, и деревья, и небо – все казалось ненастоящим, как декорации к фильму. Я решил, что вновь рискну полететь, и двинулся вдоль Квинсвэй в поисках самых дешевых билетов на самолет. Всякий раз, заговаривая с клерками, я слышал в своем голосе новую нетерпимость. Голос звучал категорично и нетерпеливо, и иностранный акцент стал более выраженным. И этот же голос продолжал вести спор в моей голове, когда я выходил от очередного туристического агента.
«Разве не более глубокая, не более истинная любовь – оставаться на родной земле, сохранить связь с почвой?»
«Разве остаться здесь – это не лучший политический выбор?»
«А когда это ты стал „радикальным“?»
«Но что тогда эти деньги в твоем кармане – деньги, которые ты пересчитал,
