Алла Панова - Миг власти московского князя

Лавка Кукши была самой последней в ряду. На не­большой полянке за ней дорога, которая, попав на тор­жище, разделилась на несколько ручейков, снова сли­валась в одно целое, поворачивала в сторону и текла между теснившихся друг к другу дворов.

Можно было проехаться и по другим рядам, посмо­треть, что за товары в ходу у москвичей, но князь ре­шил сделать это в следующий раз и направил коня дальше по наезженной дороге, через посад.

Он ехал, не торопясь, рассматривая дома, укрывши­еся за невысокими заборами, поглядывая на горожан, то и дело попадавшихся навстречу и поспешно склоняю­щих перед ним головы. Видел князь избы неказистые и какие‑то неухоженные дворы, из которых посмотреть на него выходили угрюмые мужики и неприветливые бабы. Однако Михаил Ярославич с удовлетворением от­мечал, что все‑таки чаще встречает он людей с добрыми, открытыми лицами, а среди увиденных построек много крепких, хоть и не таких больших, как у ворот детинца или на Великой улице.

«Наверняка в другую пору здесь грязь непролаз­ная, — едва не произнес вслух князь, но, глядя на по­сад, укрытый чистым снегом, раздумал, решив, что, может быть, он ошибся и растаявшие весной сугробы не превращают узкие улицы в непроходимое болото. — Поживем — увидим, — сказал он себе и, проехав мимо избы, смотревшей на мир кривыми оконцами, свернул на соседнюю улочку.

Там перед князем и его спутниками открылся та­кой же малопривлекательный вид на небогатые дворы. Михаил Ярославич, вдоволь наглядевшись на посад­ские строения, стеганул плеткой Ворона. Конь пронес­ся мимо убогих жилищ, обогнул стороной торжище и уж было направился к видневшимся невдалеке рас­пахнутым воротам детинца, но князь направил его по той улице, по которой два дня назад дружина вошла в Москву.

Княжеские спутники старались не отстать от кня­зя, который, ничего не говоря, поворачивал то в одну, то в другую сторону.

Посадник видел в этом молчании дурной знак. «Что‑то не по нраву пришлось князю в посаде, уж луч­ше бы по торгу гулял», — думал он огорченно.

Добравшись почти до середины Великой, Михаил Ярославич резко осадил Ворона, так что ехавшие за ним едва не налетели на князя, а тот как ни в чем не бывало шагом пустил своего коня по широкой улице. Встречные, увидев князя, сторонились, быстро на­правляя свои сани с накатанной дороги в сторону, и, спешно стянув шапки, принимались отвешивать по­клоны. Конские подковы иногда постукивали по об­нажившейся кое–где бревенчатой мостовой, а потом снова громко скрипели по слежавшемуся снежному насту.

Не доехав до конца Великой, князь свернул в ка­кой‑то проулок, спускавшийся к замерзшей реке, и продолжил путь вдоль нее. По узкой, проложенной в сугробах дорожке, на которой еле–еле хватало места для двух всадников, он направился к высившемуся вдали холму, увенчанному крепкими сосновыми сте­нами.

— Наконец‑то Москву лед сковал, — посмотрев на белое ровное поле, заметил посадник, которому уже невмоготу было терпеть тягостное молчание.

Еще на прошлой неделе Василий Алексич объез­жал со своими людьми берега Москвы–реки, и уже тог­да темная вода была скрыта крепким льдом. Этой зи­мой она все никак не хотела замерзать. Мужики успе­ли даже проложить санный путь на другой берег, как вдруг начиналась оттепель, и на ледяном поле неожи­данно появлялись большие темные пятна, днем в про­моинах поблескивала черная вода, которую лишь но­чью затягивала тонкая непрочная корка. Но теперь да­же проруби, из которых таскали воду и в которых бабы полоскали белье, ночью так замерзали, что утром при­ходилось вновь орудовать ломами.

— А река‑то широка, — решил поддержать разго­вор воевода, которому тоже надоело ехать молча, — это, видно, про нее нам Никита говорил, что она шире Клязьмы будет.

— Да–да, широка, — с радостью подхватил посад­ник, — и сильно глубока местами да извилиста. Будто змеем по земле ползет, то в одну сторону повернет, то — в другую.

— А что на том берегу никто не селится? Али все к заборолам прижаться хотят? — спросил воевода за­интересованно, махнув зажатой в руке плетью в сторо­ну пустынного снежного пространства, раскинувшего­ся за замерзшей рекой. — Вижу, места там совсем не­обжитые. Вдали только несколько дымков к небу тянутся.

— Что верно, то верно, всякий знает: за стенами крепче спится. Вот и лепятся к ним поближе, дабы в случае нужды защитили, — ответил посадник, до­вольный тем, что удалось вовлечь в беседу хоть одного человека. Посмотрев на спину князя, который, кажет­ся, и не слышал ничего, Василий Алексич сказал чуть громче прежнего, надеясь, что слова его заинтересуют и молодого московского правителя: — Окрест Москвы немало и старых весей, деревенек, людишками на мес­те спаленных отстроенных, и починки тоже есть, как не быть. Как скажет князь, объедем их, все сам тогда, Егор Тимофеевич, и увидишь. А что на том берегу ни­кто не селится, так этому причина есть — больно хли­пок он, болотист, вода его по весне заливает и стоит долго.

— Тогда понятно, — кивнул воевода, внимательно вглядываясь в открывавшиеся перед ним просторы. Теперь их не загораживали постройки и заборы, и на ярком солнце все окружающее выглядело особенно привлекательно.

Воеводе, в отличие от посадника, было не в тягость княжеское молчание. Он привык к этому, хорошо зная, что князь бывает временами не в меру разговорчив, да­же болтлив, но иногда чуть ли ни в течение целого дня может не проронить ни слова. Теперешнее молчание, как понимал воевода, объяснялось тем, что Михаил Ярославич пытался в уме подсчитать, насколько велик его город. Он и сам поначалу решил считать сажени, но очень скоро сбился со счета и бросил это занятие.

Облюбовавшие берег Москвы–реки неказистые до­ма, хозяева которых жили за счет своего ремесла, по­степенно сменились более солидными постройками, скрытыми от посторонних глаз крепкими оградами, за ними виднелись лишь крыши и заиндевевшие кро­ны яблонь. Тропа, вившаяся между сугробов, стала за­метно шире, теперь по ней можно было ехать в ряд не двум, а четверым всадникам, но, несмотря на это, лю­ди князя все так же двигались парами, посматривая по сторонам и тихо беседуя.

Казалось, они совсем недавно выехали с княжеско­го двора, а солнце уже заметно сместилось к закату. За­остренные края высившихся на холме заборол упира­лись в белесое небо. Яркий голубой цвет небосвода словно полинял, сделался каким‑то блеклым и, по ме­ре того, как светило двигалось к горизонту, все больше окрашивался в золотисто–желтые тона.

Воевода заметил эту перемену, подумал, как коро­ток зимний день: не успеешь оглянуться, а на дворе уже сумерки. «Вот так и жизнь человеческая, — при­шла ему на ум горькая мысль, — вчера на свет появил­ся, а уж скоро в обратный путь собираться». Он неза­метно вздохнул, удивившись, что такие мысли все ча­ще стали посещать его, вытер заскорузлым пальцем слезинку, невесть откуда появившуюся у переносицы, а потом быстро огляделся, желая убедиться в том, что его неожиданная слабость не привлекла внимания по­садника. Василий Алексич, кажется, прислушивался к разговору, доносившемуся сзади, воевода сразу успо­коился и тоже напряг слух.

— Я бы от зайца верченого не отказался, — мечта­тельно говорил в этот момент Никита.

— Да щей бы пожирней с пряжеными[43] пирога­ми, — поддержал сотника Демид.

— А потрошок гусиный? — продолжил Никита.

— Тьфу, Никитка, на грех наведешь, и так в живо­те бурчит, а ты тут со своими разговорами! — оборвал приятеля сотник. — Погодить не можешь, что ли? Вон уж ворота видать.

— А ну как князь еще куда–нито задумает свер­нуть? — возразил тот.

— Наше дело маленькое. Сам знаешь: куда он ска­жет — туда и пойдем, не нам дорогу выбирать. Так что терпи да помалкивай. А то ишь ты, уж и слюни потек­ли от разговоров, — проговорил мрачно Демид и за­молчал.

Однако не только у сотников появились мысли о сытном обеде. Князь, нагулявшись вволю, насмот­ревшись на город и людей, тоже начал подумывать о застолье. Решив, что пора возвращаться в палаты, Михаил Ярославич обернулся, нашел взглядом Ники­ту, который без слов понял князя и, обогнав воеводу и посадника, быстро приблизился к нему.

— Поспеши‑ка в город, передай Макару, пусть сто­лы накрывают. Мы скоро будем, — приказал князь.

Никита кивнул, стеганул коня, который во весь опор понесся к воротам, видневшимся в конце дороги, поднимавшейся на бугор. Демид сразу понял, о чем шел разговор между князем и сотником, обрадовался своей догадке, которую князь не замедлил подтвер­дить.

— На сегодня, думаю, хватит гуляний, — сказал Михаил Ярославич, обращаясь к своим спутникам, — чай, не в последний раз. Да и в палатах наверняка нас уж заждались. Как бы пироги не зачерствели, — ус­мехнулся он довольно. — Так что путь наш лежит в де­тинец.