Алла Панова - Миг власти московского князя

— Да ты б еще подрос да вширь раздался! — заби­рая рубаху у Прокопа, пробубнил недовольно торго­вец. — У меня рубахи, и порты, и свиты — все есть. Никто не жалуется. А ты вишь какой вымахал.

— Каков есть, — мирно ответил богатырь и уж бы­ло собрался водрузиться на такого же крепкого, как и хозяин, коня, но со стороны окликнул дружинника женский голос.

— Эй, Прокша, ты сюда иди, — позвала богатыря улыбчивая румяная молодуха, стоявшая у соседней лав­чонки, — подходи–подходи, только ткань выбери, а я уж для такого соколика расстараюсь, без рубахи не оставлю.

Прокоп, застыв с поводьями в руках, рассматривал привлекательную москвичку. Князь и все его товари­щи с интересом ждали, чем все это закончится.

— Да что ж ты стоишь как истукан, — пряча улыб­ку в бороду, подбодрил нерешительного великана сот­ник Никита, — глядишь, рубахой наконец обзаве­дешься.

Однако Прокоп, кажется, не слышал этих слов, он все еще стоял, раздумывая над предложением молоду­хи, а затем решительно потянул коня за повод и сделал шаг ей навстречу. Наблюдавшие за этой сценой облег­ченно вздохнули.

— Будет у мужика рубаха, — со смехом прогово­рил князь и направил коня в дальний ряд, над кото­рым на высоком шесте с перекладиной красовалась кольчуга.

Оставив в стороне ряды, где шла бойкая торговля всяким съестным товаром, снедью, привезенной из ок­рестных деревенек, и миновав прилавки, где выстави­ли свой хрупкий товар гончары, поглядев с высоты на разложенные умельцами скобяные изделия, Михаил Ярославич наконец‑то достиг цели.

Перед князем стоял крепкий краснолицый мужик, голову которого обхватывал тонкий кожаный реме­шок. Плечистый хозяин лавки, в котором без труда можно было угадать мастера–кузнеца, глядел без ма­лейшего трепета на князя и его людей, поклонился в пояс, тряхнув темными волосами, распрямившись, поправил жилистыми руками длинную свиту и замер, ожидая, что же будет дальше.

Михаил Ярославич тем временем впился взглядом в разложенный на широком прилавке товар, имевший для любого воина особую цену.

Здесь было и несколько мечей с затейливыми руко­ятями, ножи разных размеров, острия для копий, в крепкой широкой корзине высилась целая гора нако­нечников для стрел, в корзине поменьше лежали ши­рокие нагрудные бляхи, сверкающие на солнце, будто чешуя огромных рыбин, а в стороне искрились кольца доспехов, выкованных с редким мастерством.

Устоять перед такими сокровищами князь не смог, он быстро спешился, его примеру последовали воевода и посадник, тут же соскочили на землю Демид и Ники­та, лишь Василько немного замешкался. Соскочил с коня и княжеский мечник, который всегда не упус­кал возможности рассмотреть поближе и подержать в руках хорошее оружие.

— Экий товар у тебя знатный, — проговорил Ми­хаил Ярославич, вертя в руках обоюдоострый меч, и, оторвав от него взгляд, посмотрел с уважением на му­жика: — Звать‑то тебя как?

— Кукшей меня, князь, люди зовут, — ответил мужик хриплым голосом.

— Твоих ли рук дело, али кто другой мастерил? — поинтересовался князь, кивнув на прилавок.

— Сам делал. Сын помогал, — произнес с расста­новкой Кукша.

«Ишь ты, гордая птица какая»[40], — отметил про се­бя воевода. Он стал внимательнее присматриваться к кольчужным рубахам, но придраться, чтобы осадить заносчивого кузнеца, было не к чему.

Доспехи, как и оружие, были выкованы мастерски, но особо выделялась одна кольчуга. Уж не говоря о том, что все ее кольца ковались отдельно, так еще и ряды обычных колец чередовались с рядами зерен[41], а каждые четыре зерна соединялись меж собой кольца­ми. Знатоку было без объяснений ясно, что все это при­давало кольчуге особую прочность.

Князь и так и этак покрутил кольчугу, которая бы­ла не только прочна, но, к его удивлению, оказалась даже легче, чем обычные доспехи, и отдал ее Никите, а сам взял с прилавка харалужный[42] нож. Он привлек внимание князя своей необычной рукоятью: причуд­ливая змейка, обвив ее, вытянула свою изящную голо­ву к переливающемуся лезвию.

— Знатный, знатный у тебя товар! — еще раз по­хвалил мастера Михаил Ярославич, не выпуская ножа из рук, поворачивая его во все стороны, затем, крепко сжав рукоять, сделал несколько резких взмахов, слов­но нанося удары невидимому противнику, и снова с удовлетворением повторил: — Верно, знатный!

Кузнецу было приятно слышать похвалу из уст та­ких знатоков. Был он не только по характеру твердым человеком, но и немногословным, а потому лишь насу­пился от смущения, не зная, как ответить, однако, ка­жется, никто из увлеченных разглядыванием оружия и доспехов кузнеца даже не замечал.

«Надо ж, каков молчальник, — думал в это время посадник, посматривая то на князя, то на кузнеца, то на его именитых покупателей. — Когда это было ви­дано, чтоб Кукша сам на торг явился. Лавка‑то его, по­читай, никогда и не открывалась, вон петли у двери ржа совсем съела, и сквозь крышу снег летит. Все за его поделками на самый край посада, к кузне, путь держали. Ему, видишь ли, горн оставить нельзя, а тут, ишь ты, — пожаловал! Принарядился, даже рожу за­копченную оттирал, да разве всю копоть отскоблить».

Василий Алексич ворчал про себя и даже сплюнул от досады, вспомнив, как прошлой зимой, когда захо­тел приобрести меч для сына, вынужден был добирать­ся до кузницы по сугробам, завалившим посад, по­скольку посланный им бестолковый холоп принес сов­сем не то, что хотелось посаднику.

Ни для кого упрямый Кукша не делал исключения, ни для вятших, ни для мизинных — со всеми вел раз­говор у кузницы, откуда вытаскивал на свет свои по­делки. А поскольку руки у мастера были, как говорит­ся, золотыми, то никто не держал обиды на него за строптивый нрав. Правда, некоторые считали, что во­все не в строптивости дело, а в том, что человек доро­жит своим временем и по достоинству ценит свою рабо­ту, а потому и не зазывает покупателей — они сами к нему идут, отбоя от них нет.

Все это посадник хорошо знал, но ворчал для по­рядка, а сам с удовольствием наблюдал за тем, какое впечатление произвело мастерство Кукши на князя и его сотоварищей.

Не без удовольствия наблюдал за именитыми поку­пателями и сам кузнец. Правда, они пока ничего не ку­пили, лишь вертели в руках его товар, переговарива­лись меж собой да охали. Но глаз у Кукши был наме­танный, кузнец точно знал: если что приглянулось человеку, знающему толк в оружии и доспехах, то уй­ти он не сможет, обязательно выложит сполна за по­нравившийся товар, а потом при возможности еще вер­нется не раз.

— Князь пресветлый, Михаил Ярославич, — пре­одолев смущение, заговорил Кукша, видя, что тот все никак не налюбуется удивительной змейкой. Кузнец шумно вздохнул, словно набрал в мехи побольше воз­духа, и решительно продолжил: — Вижу, что пришел­ся нож этот тебе по нраву, так прими его от меня. Неве­лик дар, да от чистого сердца.

— Что ж, благодарствую, — ответил довольный князь, про себя заметив, что кузнец‑то не только силен да наблюдателен, раз заметил, что нож его приглянул­ся, но и смекалист: нашел что сказать да и себя с луч­шей стороны показать. Ведь князь мог и так понравив­шуюся вещь забрать, а получилось, что вроде как обя­зан кузнецу за его дар. — Но теперь мне и ножны надобны, вот их ты мне и продашь. Есть ли у тебя под­ходящие? — спросил Михаил Ярославич.

— Как не быть, — с готовностью ответил кузнец и протянул те самые ножны, в которых покоился до прихода покупателей нож и которые тоже украшала извилистая змейка, только совсем плоская и тонень­кая. Отдавая ножны князю, он тихо, как будто говорил эти слова только для себя, добавил смущенно: — Сына работа.

Однако князь услышал сказанное.

— За твое и его мастерство, — проговорил он, вкладывая в широкую ладонь, на которой покоились ножны, гривну и забирая покупку.

Посадник недоумевал, он незаметно посмотрел на Михаила Ярославича, потом на воеводу и сотников, но они молчали. Он тоже ничего не стал говорить, хоть и считал эту сделку не только невыгодной, но даже не­нужной тратой: ведь кузнец и так бы отдал приглянув­шуюся вещь, да еще бы благодарил Бога, что князь вы­брал его товар.

Воевода же, внимательно наблюдавший за всем про­исходящим, одобрительно кивнул, увидев, что князь вложил в руку кузнеца блестящий кусочек серебра.

«Дальновидный поступок. Мудрый, — подумал Егор Тимофеевич, поглаживая усы, — и мастера ува­жил, и свою щедрость показал, и к тому же дал всем понять, что казна княжеская не пуста. Хоть и молод, да умен наш князь», — с удовольствием отметил воево­да и снова провел ладонью по усам и бороде, серебрив­шимся от инея.

Лавка Кукши была самой последней в ряду. На не­большой полянке за ней дорога, которая, попав на тор­жище, разделилась на несколько ручейков, снова сли­валась в одно целое, поворачивала в сторону и текла между теснившихся друг к другу дворов.