Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– …представление, что эсеры – основная опасность, следует признать ошибочным или, по крайности, не совсем верным. Мы полагаем, что сейчас в авангард выходят большевики.
– Жалкая кучка, ваше превосходительство.
– Сила не в массовости, господа. Это правило касается не только политических партий. Сплоченная единой идеей организация, вооруженная понятными толпе лозунгами, страшнее армии Ганнибала.
– Но пока заседают, митингуют…
– Вот именно – пока. Следовательно, еще есть время. Мало, но есть.
– Их зараза расползается по армии со скоростью сыпняка.
– Следовательно, необходимо упредить…
К поручику никто не обращался, и он, разомлев от миновавшего напряжения и горячего чая, уже не слушал, о чем говорят за столом. Большевики и странная опасность, которую армейское офицерство до сей поры воспринимало скорее на слух, беспокоили его куда меньше, чем необходимость как можно скорее убраться с этой станции. Фронт казался наиболее безопасным местом для окопного офицера, и Леонид только ловил момент, когда будет прилично попросить полковника Олексина о литере на первый же поезд.
– …а этот окопник в крестах? Ваш кузен?
– Не могу поручиться, ваше превосходительство.
– Но рискнуть обязаны, полковник.
Даже на прямое обращение в свой адрес Старшов тогда никак не отреагировал. Отвык, разомлел в госпиталях да объятьях заждавшейся Вареньки, утратил чувство ежечасной опасности.
– Покурим, поручик? – Полковник Олексин щелкнул портсигаром. – Генерал у нас некурящий, так что прошу за столик.
Они уселись за столиком в углу под тускло и неровно светящей электрической лампочкой, закурили. Степенный вахмистр подал пепельницу и ушел; поручик собрался было попросить о литере на ближайший поезд, но Олексин заговорил первым:
– Каково настроение роты?
– Не знаю. Долго отсутствовал: ранение, госпиталь, отпуск. А ныне настроение меняется по семи раз на дню.
– Вы правы, кузен, вы правы. – Полковник озабоченно вздохнул. – С отречением государя Россия утратила устойчивость, и теперь ее мотает по волнам, как мужицкий челнок. Согласитесь, что монархия – при всех известных вам недостатках! – есть самая основательная, самая весомая форма государственной власти.
– До сей поры мне чаще приходилось слышать, что Россию спасет только военная диктатура, – улыбнулся поручик.
– Корнилов? – Александр тоже улыбнулся, но в его улыбке было куда больше скепсиса. – Лавр Георгиевич – бесспорно, вождь, но, увы, не политик, чему свидетельство – августовская авантюра. Кроме того, диктатура для России несравненно опаснее монархии. Почему, спросите? Да хотя бы потому, что монархия есть национальное политическое устройство, а диктатура – заемное.
– Народ ненавидит царя. Во всяком случае, народ, одетый в солдатские шинели.
– Русский человек глубоко нравственен в основе своей, – убежденно сказал Олексин. – И в неразберихе на грани новой пугачевщины он собственным нутром ощутит, что спасение нравственности в сохранении привычного, освященного Богом и веками порядка, каковым является система престолонаследия. А диктатура как альтернатива безнравственна, ибо предполагает захват, узурпацию и неминуемое кровопролитие.
– Кровопролитие, которое учинил Николай Александрович, вряд ли с чем-либо можно сравнить, полковник.
– И за это спросится с него, непременно спросится. – В голосе Олексина зазвучала твердая нота. – Его ожидает суд, и он ответит за все, в чем лично виноват пред своим народом. Но поймите же, дорогой кузен, у нас нет выбора, просто нет, не существует. Россия чудовищно темна, невежественна, бедна и озлоблена, она не готова к демократическим формам правления, ни умом ни сердцем не способна пользоваться ими, понимать их и контролировать, а потому с неизбежностью придет к диктатуре, коли не расчистим ей привычной дороги. Такова реальность, поручик. У России только два выхода: либо диктатор, либо государь. И государь неизмеримо лучше любого диктатора, ибо рассматривает Россию как наследство, которое обязан передать детям в максимально упорядоченном виде. А диктатор всегда временщик, старающийся урвать побольше, ибо дети его не наследуют престола. Представляете, какой грабеж национальных сокровищ начнется на Руси, если власть узурпирует временщик, к какой бы партии он себя ни относил? Вы же образованный человек, Старшов, вы же способны предвидеть последствия.
В рассуждениях полковника Олексина была логика, спорить с которой Старшов не мог. Кроме того, он хорошо понимал, что такое вооруженный, доведенный до окопного идиотизма и окончательно утративший цель в этой войне простой солдат, помноженный на десять миллионов себе подобных. А усадьбы уже пылали, а погромы уже начались, и безнаказанность разъедала озлобленные людские массы как проказа.
– Они не примут царя, – тоже почти шепотом, но с горячностью и верой подхватил полковник. – Царевич Алексей ни в чем не повинен перед своим народом, и народ поймет это, прочувствует и примет. И сегодня задача каждого истинного сына России в провозглашении Алексея государем пусть даже с англо-шведскими ограничениями. Да, России необходимы демократическая конституция, земельная реформа, реальное равенство прав, может быть, даже известное ограничение состояний путем государственного их обложения – все так, все! Но более всего ей необходима передышка, чтобы неторопливо обдумать, спокойно взвесить и всенародно обсудить дальнейший путь общественного прогресса. И только ограниченная монархия способна сыграть роль буфера для гашения разгоревшихся народных страстей и партийных амбиций. Вы согласны с такой программой?
– Пожалуй, – не очень уверенно сказал Старшов.
– И прекрасно. В Петрограде неофициально собираются наши соратники, думаю, что ваше место – там. Идем к генералу.
Странно, до чего же скверно соображал тогда разомлевший поручик. Логика жизни, в которой на первый план упорно вылезали пожары и насилия, беззащитные женщины и дети в Княжом и переполненные остервеневшими, утратившими жалость и сострадание солдатами вагоны, вплеталась в логическую вязь продуманных аргументов полковника Олексина, затемняя и проясняя ее одновременно. Состояние его было смутным, он искал не свою позицию в начинавшейся буре, а свое укрытие, которое могло бы хоть как-то гарантировать покой его семье, родным и близким. Однако и при этом состоянии Старшов ни разу не сказал, что он не просто командир роты, но и исполняющий обязанности председателя полкового комитета, выборный член Армейского совета.
– В Петрограде разыщите полковника Русанова: Садовая, шесть, – говорил тем временем генерал. – Вас перебросят в Царское Село и постараются устроить при особе государя. О фронте не думайте, дезертиром вас не сочтут…
«И что ты думаешь, я поехал, – говорил Дед. – Поехал монархистским заговорщиком, хотя таковым не являлся, и до сей поры понять не могу, почему поехал. Может, и впрямь существует Книга Судеб, предопределяющая пути наши?..»
7
Последний четверг октября выдался в Петрограде на редкость ветреным, холодным
