Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

сортир рвались, – с раздражением сказал прапорщик. – Что, медвежья болезнь наоборот?

Капитан зыркнул на него свирепым взглядом, но промолчал. И все молчали, утратив всякий интерес к философским размышлениям о судьбах России.

К станции, на которой Старшову следовало делать пересадку, а до этого сдать капитана в комендатуру согласно обещанию, данному солдатам, поезд подошел в густых сумерках. Поручик взял вещи, сказал капитану Даниленко:

– Собирайтесь.

– А если я не пойду? Оружие применишь?

– Как вам угодно, – безразлично сказал Леонид, выходя в коридор.

– Ступайте, капитан, – резко сказал полковник. – Нас и вправду разорвут без этого солдатского любимчика.

Даниленко, не прощаясь, вышел следом за Старшовым. Уступая дорогу поручику, толпившиеся в коридоре солдаты почти смыкались перед капитаном, и тому приходилось боком продираться сквозь угрюмо молчаливую враждебную массу.

– Погодите, поручик! – не сумев спрятать страха, закричал он.

Леонид не остановился, не оглянулся, но пошел чуть медленнее, и Даниленко нагнал его почти у выхода. Пристроился сзади, едва не наступая на пятки. Так они и вышли в тамбур, где стояли маленький смуглый солдат, узнавший в капитане «расстрельщика», хмурый унтер с медалями и двое солдат, уже немолодых и бывалых. Четверка явно ждала их, и капитан Даниленко со всхлипом вздохнул:

– Господи…

– Мы сами его доставим, господин поручик, – угрюмо сказал унтер. – А то сбежит еще в темени.

– А если офицеры на станции таким конвоем заинтересуются, тогда что? Стрелять начнете?

– Стрелять, оно последнее дело, – вздохнул один из солдат. – Три года все стреляем, стреляем…

– Он солдат расстреливал! – закричал смуглый. – Сам расстреливал! Сам!

– Вы, унтер, человек бывалый, соображать умеете, – сказал Старшов, не обратив внимания на крик. – Четверо солдат ведут офицера под конвоем. Куда ведут? Сдать в комендатуру? А где документы?

– А у вас где документы?

– У меня – мандат представителя армии, – нашелся поручик. – Я имею право потребовать расследования.

В тамбур вышел пожилой усталый проводник. Протиснулся к дверям.

– Подъезжаем, – пояснил он. – Сколько стоять будем, никто теперь не знает. Выбилась Россия из расписания.

Лязгая сцепами, состав начал притормаживать. В густеющих сумерках показались первые дома.

– Ладно, ваша взяла, – сказал унтер. – Пошли, ребята.

Солдаты вошли из тамбура в вагон. Поезд, дернувшись, остановился. Проводник, а за ним и офицеры спрыгнули на насыпь.

– Не приняли, – пояснил проводник. – Теперь редко когда станция сразу принимает.

– Далеко до нее? – спросил Старшов.

– С версту будет. У входного семафора стоим.

– Идите вперед, капитан.

– Ты что это, поручик, серьезно решил в комендатуру меня конвоировать?

– Идите вперед!

– А вы большевичок! – вдруг зло засмеялся капитан. – Большевичок!.. Да вас на станции господа офицеры по одному моему слову к стенке прислонят. Без суда и следствия. Влопались вы, поручик, как муха в дерьмо.

Все это капитан Даниленко шипел через плечо, идя на шаг впереди Леонида. Старшов слышал каждое слово, но молчал, прекрасно понимая, что он действительно влопался, что один факт разоружения старшего в чине достаточен для ареста и предания суду его, поручика Старшова. За спиной оставались озлобленные солдаты, впереди – станция, на которой наверняка распоряжается военный комендант с командой охраны и где полно офицеров-фронтовиков, ожидающих поездов на юг или север, на фронт или в тыл. Объяснить капитану, что он, поручик Старшов, действовал лишь во спасение капитанской жизни, извиниться, вернуть оружие и разойтись? Но, во-первых, какова гарантия, что сзади не идут солдаты, наблюдающие, как председатель полкового комитета держит свое слово, и, во-вторых, какова гарантия, что получивший оружие капитан не арестует его, солдатского депутата, на станции, не обвинит в незаконном аресте, издевательствах и нарушении офицерской чести? «Между молотом и наковальней, – вдруг подумалось Леониду. – Между молотом и наковальней…» И он ни на что не мог решиться, тупо шагая за капитанской спиной.

До станции было уже близко, уже отчетливо виднелись ее желтые огни, как вдруг шедший впереди капитан пригнулся и с непостижимой быстротой нырнул под вагон.

– Стой! – с огромным облегчением закричал Старшов. – Стой, стреляю!..

И два раза пальнул поверх состава, стараясь ни во что не попасть.

– Каждый выстрел имеет свою отдачу, – Дед усмехнулся в усы, припоминая тот вечер. – И то, что в канун Октябрьской революции стрелял вдогонку убегающему корниловцу, оказалось предисловием всей дальнейшей моей военной карьеры…

5

В Княжом мужики еще снимали шапки. По всей Смоленской губернии то там, то тут уже самочинно захватывали помещичьи земли, рубили леса, растаскивали зерно и сено, а порою полыхали не только конюшни, хлева да амбары, но и сами усадьбы, и женщины в длинных ночных рубашках бегали вокруг горящих домов, будто в саванах завтрашнего дня.

А в Княжом мужики снимали шапки. Они уже забыли беззлобного барина, могли забыть и добрую вдову его, но посреди села стояла новая школа, а ее лучшие ученики имели шанс учиться в гимназии коштом барыни Руфины Эрастовны. Мораль начинала измеряться материальными вкладами, что с горечью признал даже отец Лонгин. Правда, это пока касалось только мужиков: бабы и дети руководствовались иными мотивами, но хозяйка все же запретила ставить в саду новый забор взамен рухнувшего. Это генералу не понравилось.

– Неуважение к чужой собственности начинается с малого.

Руфина Эрастовна посмотрела странным затяжным взглядом. На руках у нее была младшенькая, названная в ее честь. И бабушка приподняла ее, точно предъявляла неотразимый аргумент:

– Будущее тоже.

Они разговаривали с глазу на глаз. Варя где-то занималась с сыном и племянницей (голос ее слышался из дальних комнат), а Татьяна еще не вернулась из школы. После памятного ухода Федосия Платоновича и еще более памятного прощания она, как могла, заменяла его, обучая грамоте, музыке и рисованию.

– Не старый умирает, а поспелый, – подумав, объявил Николай Иванович.

– Что с вами, друг мой? Почему же о смерти?

– Это не о смерти, это – мудрость, – нахмурился генерал. – Мне эту мысль подсказала старуха Демидовна, и эти слова сутки не вылезают из моей башки.

– Стало быть, вам смерть грозит нескоро, – улыбнулась Руфина Эрастовна.

В ее улыбке было столько материнской ласки, что Николай Иванович не мог бы ее не заметить и не оценить сей же секунд. Но он размышлял и глядел не на прекрасную хозяйку, а в самого себя.

– Про счастливца говорят, что он родился в рубашке, а я бы хотел умереть в рубашке. Вы понимаете мою мысль? Умереть в рубашке – это и есть наивысшее счастье, дарованное человеку.

– Вы имеете в виду ночную рубашку? – уточнила хозяйка.

Следовало полагать, что она намекает. Но Николай Иванович соображал с генеральской прямолинейностью:

– К смерти во сне надобно готовиться с вечера.

– Вы сегодня упорно толкуете только о смерти, – вздохнула она. – Отчего же так упорно?

– Да? –