Распознавания - Уильям Гэддис
— Это «Мессия» Генделя, сказал Эдди, когда они слегка стыдливо обменялись приветствиями и он поставил стопку новых книжек. — Это будет по одной клевой маленькой станции, продолжил он, подходя к радио с деловитым видом, легким извинением в голосе озвучивая выражение на лице хозяина этого скромного пластмассового изделия, стоявшего позади него, нервно сжимая одной рукой другую.
— Что я наделала-ала… и, друзья, чтобы получить бесплатные… смог удержать мяч… en este momento…[259] а теперь в новейшей…
— Уже… пора? с запинкой спросил мистер Пивнер, застенчиво, ищуще, с робостью, отраженной на лице его тощего искреннего гостя, когда рука залезла в карман, и открылись золотые часы, и мистер Пивнер смотрел на него и в его будущее с восторгом, с каким когда-то размышлял о своем.
— Я в последнее время почти не успеваю слушать музыку, так много учусь, сказал Эдди, стоя над радио с бескомпромиссным выражением, и, пока он поворачивал ручку, поток всего запертого в этом чудесном творении изливался, как из шкатулки Пандоры. — Должно быть здесь, пробормотал он, словно и правда искал то единственное благодеяние, что осталось, когда крышку подняли и наружу хлынули подкарауливавшие муки и нелепости, чтобы воздействовать на жизнь человека так тщательно, что тот уж привык считать их ее частью. — Никакой… надежды, пробормотал Эдди, когда в его лицо брызнул застойный смех, включившийся, как вода из-под крана.
— Эдди…
— Владельцы телевизоров в метрополии, не выходя из своих квартир, засвидетельствовали яркую человеческую трагедию, когда…
— Слушайте!..
«Мессия» пытался протиснуться через бесконечно крошечное отверстие, куда его отталкивало, упихивало, вламывало и ломало акробатическое состязание с одной стороны скрипок, исполняющих «Вечное движение»{448} Паганини, и с другой стороны — учтиво бессодержательный голос, обращающийся к друзьям, наконец викторина, где под дисциплинированное веселье дарили дом.
Мистер Пивнер был весь внимание, с трудом вылавливая Он был презрен… умален перед людьми… муж скорбей{449}…
Но поймал себя на том, что слушает викторину, где мистер Кротчер только что ответил на вопрос о басне про муравья и выиграл полностью обставленный дом в популярном пригородном микрорайоне под названием «Арсовые Акры».
— Муж скорбей и изведавший болезни… покуда голос расписывал прелести пригородного района (его уникальное название, оказывается, произошло от латинского ars, означающего «искусство»), и тут зазвонили в дверь.
Было что-то знакомое в человеке, стоящем за тем, кто открыл одним большим пальцем кошелек, чтобы сверкнуть звездой Секретной службы, когда они вошли.
— А это кто?
Эдди Зефник стоял с такими же выпученными глазами, как и хозяин квартиры.
— Это? мой… юный друг, он… в чем дело, офицер?
— Вам лучше тоже поехать с нами.
— Но в чем дело?
— Вы и расскажете, в чем дело, когда приедем.
— Но… куда мы едем?
— На угол Западной и Одиннадцатой улиц, терпеливо сказал человек из Казначейства. Затем, — Минутку, посмотрим-ка на халат.
— Но это, я… начал мистер Пивнер, выбираясь из него.
Они посмотрели ярлык. — Он самый… и скатали его. — Скажете, вы не знали, что за него уплачено куклами?
— Но… мистер Пивнер забирался в пиджак, в куртку, в зеленое кашне. Эдди Зефник собирал свои новые учебники.
— Стойте, вы куда?
— Просто… за очками, сказал мистер Пивнер, и тот, кто до сих пор молчал, проследовал в спальню за ним. Только когда они собирались уходить, он раскрыл рот,
— Можете заодно и радио выключить, сегодня вы уже не вернетесь… и мистер Пивнер узнал его, спеша через темную комнату, пока его ждали в дверях. Это был слепой аккордеонист.
— Лады, пошли… Но даже сейчас привычка не оставила мистера Пивнера. Он дождался, когда радиоведущий закончит предложение,
— А теперь, друзья, драма с привкусом реальности.
Передачу предварял «Прекрасный мечтатель»{450}, исполненный на студийном органе. Откуда-то, отдаленно, призрачно, доносились нежные аллилуйи молитвы крестного хода шестнадцатого века, написанной Габриэли, чтобы она вела по площади Святого Марка, где он был органистом.
— Я приехал сюда из другой страны, думая, что здесь заживу счастливо с отцом и… начал настойчивый трепещущий голос; и призраки на площади Святого Марка удалились. — Так, минутку, дорогой, сколько тебе лет?.. Со сверхъестественной и хрупкой силой призраки вернулись, поскольку ровно на миг вязкий голос затих, и затем, — Двенадцать лет, и я приехал сюда из другой страны, думая, что здесь заживу счастливо с отцом, а отец опять начал пить и избивать мачеху…
Грохот. Стэнли постоял, убрал ногу от пластмассового радио, лежащего на полу. Замер, уставившись на него, не в силах поверить, что способен на такое: но вот оно лежало немым узлом у его ног. Потом он оглянулся через плечо, испугавшись, что его мог кто-то видеть (например, хозяин позаимствованного радио). Вокруг него все в комнате было упаковано в полной готовности, все, кроме распятья над кроватью. Глаза Стэнли дошли до него и там остановились. Зуб снова заныл, тот самый, что ныл в час, когда умерла его мать; и с этой гулкой отдающейся болью вернулось и то воспоминание, отдаваясь так же ярко. Затем Стэнли расправил плечи. Выпрямился — с движением, втянувшим дыхание в грудь. С силой сжал зубы, а потом выключил свет, даже не взглянув на стопку с его почти законченной работой — палимпсесты, связанные с чистыми нотными листами, которые он надеялся исправить и переписать на борту; и он вышел в дверь, не задержавшись в общем туалете в коридоре, как планировал, чтобы помешкать там и в тысячный раз исправить ту задачку на умножение, на улицу без малейшего представления о том, куда идет. Скоро он прибыл в место, куда, как решали все, кто выходил без цели, они с самого начала и собирались.
Музыкальный автомат играл «Вернись в Сорренто», и Эд Фисли, с кем он вроде бы никогда не встречался, приветствовал с, — Здорово… Хоспа-ди, и вручил ему стакан пива.
Висела подуставшая атмосфера. Люди стояли под странными углами, как часы, которые нужно ставить под странными углами, чтобы они еще ходили, когда ничего другого от них уже не ожидалось, правильное время они все равно показывали
