Распознавания - Уильям Гэддис
Она еще дышала, когда ее нашли и унесли на носилках, а не в сосновом ящике, который уже почти достали.
Гостиничный номер оказался таким стоящим, что газетный фотограф телефонировал с просьбой прислать еще лампочки и затребовал какого-нибудь стенографа из городских новостей. Он сказал, его репортеру-напарнику стало плохо от паров. Потом он поспешил обратно по коридору, сделал глубокий вдох и вошел в тот меланж дыма, виски и роз, где помешкал, только чтобы смести ногой некоторые письма в кучку в качестве красочного свидетельства для статьи, где напишут, что их было по щиколотку. Бутылки расставлять не пришлось вовсе — их пустые горлышки торчали повсюду. Что до роз, он бы сам лучше не сделал, даже за месяц. Они украшали номер мертвыми, умирающими, а две-три — еще в цвету, везде, где бы отчаянная выдумка не вообразила, а рука — ни достала. — Розы… скажет он позже (когда кто-то будет вспоминать для подписи строчку из стихов со словами «Розы, розы…»), — Роз до черта… Особенно преобразилась ванная. Там просто негде было сесть.
Но вернувшись в редакцию, газетный фотограф обнаружил атмосферу напряженной угрюмости, которую не развеял даже его трофей. Шеф-редактор, редактор отдела и редактор иностранных новостей уставились на статью из их колонок. Фотографии было две: на одной — девочка в длинных белых чулках; но смотрели они на другую, человека с круглым лицом, чья вялая рыхлая внешность не сочеталась с утонченными усами и проницательными глазами под острым вдовьим пиком. — Вот сволочь, пробормотал один из них, но непонятно кто, потому что все лица отражали одно и то же чувство. — Вот сволочной испашка.
— Ладно, четыре миллиона лир — это сколько? Что такое лиры, они испанские или итальянские?
— Айтальянские.
— И на кой черт испашкам понадобились айтальянские деньги? Господи.
— Это их дело.
— Шесть тысяч шесть шестьдесят шесть долларов и две трети цента, отрапортовал помощник репортера после аккуратного просчета.
— Дайте еще раз прочитаю это чертово письмо. «Уважаемый бизнесмен и профессор», Господи. «Всего лишь грудная кроха, когда произошел этот прискорбный случай», Господи. «Возмещения… моя незапятнанная репутация… четыре миллиона (4 000 000) лир…» Господи Боже мой.
— Ты же сам католик, нет?
— Господи да, но не из этих безграмотных испанских католиков.
— И что?
— И то, что мы в жопе. Договоримся на три миллиона. Это сколько?.. И это еще что за чертовщина?
— Несколько писем из гостиничного номера, где дамочка в окно сиганула, сказал фотограф, продолжая их доставать из разбухшего кармана. — Вы же не прислали мне скорописца, так что я просто прихватил парочку, пока копы не пришли.
— Любой хороший репортер так бы и сделал в любом случае. Чего все не принес?
— Да там без грузовика не обойтись…
— И ты просто бросил их валяться, чтобы копались все остальные газеты в городе…
— Одно я отправил.
— Ты что?
— Там было одно толстое, запечатанное, на имя какого-то там доктора, ну и я просто нашел его в телефонном справочнике и дописал адрес…
— Тупой же ты дебил. Тупой, тупой дебил. Адрес-то какой?
— Не помню, первый попавшийся по его имени, вроде где-то на Четырнадцатой улице…
— Вот ведь тупой дебил.
— Просто думал сделать ей одолжение, я…
— Просто думал он… Господи! Как ты попал в нашу газету? Как кто угодно из вас попал в эту газету? И сколько будет три миллиона лир, посчитали уже?
— У меня получаются сплошь шестерки, шесть шесть шесть…
— Ладно, захлопнись. А это еще что?
— Часы. Нашел рядом с ней на асфальте.
— Господи Иисусе. Помятая штучка свисала между его пальцев. — Его бы даже Минни не узнала.
Розы, розы до конца{446}.
И, словно улица развернутых флагов, газеты трепетали в руках пассажиров, чьи лица отражали скупое содержимое и воздавали за нищету, виртуозы незнания, бросившие интриговать против жизни, умиротворившиеся разочарованием, спасенные из тех времен, когда альвеолярный индекс Клеопатры — или цефалический индекс Нефертити — могли бы много значить, покуда поезд вытрясал лишь пренебрежение из настроений, насмехавшихся над тем эстетом, который вывел после измерений человеческого существа божественную пропорцию семь к одному.
Так у всех, кроме одного: в настроении мистера Пивнера просвечивала настороженность, как просвечивало в его лице предвкушение, выделяя его, спешащего сейчас домой под землей. Этим вечером снова придет Эдди Зефник, и они собирались послушать по радио что-то, что, как говорил Эдди, очень стоит послушать.
На земле он спешил, почти не задерживаясь на бордюрах, не остановился поздороваться с Джерри, когда покупал газету, чуть не попал под колеса на собственном углу, когда грузовик вильнул мимо, пронося у него перед носом примитивную пиктограмму семьи и легенду, «Не вырос никто из нас, кроме бизнеса». Даже у собственной двери он почти не задержался, когда бросил монету в жестяную кружку слепого аккордеониста, стоявшего там на посту несколько последних вечеров.
Войдя, он не тратил ни мгновения, даже не запер за собой дверь, вошел в темноте прямиком через комнату к напольной лампе, включив самую яркую настройку. Поел, не чувствуя ничего, кроме того, что — слишком горячее, что — слишком холодное; трижды убедился, что в холодильнике есть две квартовые бутылки пива; сделал себе укол с профессиональной сноровкой; а затем, понурившись от усталости, снова расправив плечи от гордости, надел свой домашний халат, затягивая потуже щедрые складки: у него еще оставалось ощущение, что это подарок от гостя, которого он ожидал. Включил радио, и оно ответило «Колоколами святой Марии»{447} в исполнении оркестра Санитарного управления. Не зная, что, по мнению Эдди, так стоит послушать, он оставил эту станцию и сел с газетой.
ПРИЗРАЧНЫЕ ХУДОЖНИКИ Прочитал он машинально рекламу.
Мы Пишем Вы Подписываете Почему Бы Не Устроить Выставку?
Он глядел еще минуту без понимания, а потом перешел к статье о том, что шведские ученые надеялись скоро вывести людей десять футов ростом.
Сосредоточиться не получалось. Не потому, что он читал без очков, которые почти не надевал с самого Рождества: буквы мистер Пивнер видел достаточно четко. Не потому, что газета цепляла меньше обычного: на самом деле, совсем наоборот. Вдобавок к передовице, где он читал отрывки из писем, найденных наваленными «по щиколотку» в гостиничном номере (включая предложение брака мужчине, давно казненному за убийство: об этой нестыковке говорило наличие смятой новостной заметки из старой газеты, в которую заворачивали розы), были и другие развлекательные невзгоды: кости Сидящего Быка, погребенные в Северной Дакоте, без разрешения выкопали и перезахоронили в Дакоте Южной; человек, задержанный по обвинению в гравировке десятидолларовых
