Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Никого я не боюсь! – буркнул генерал. И, старательно отведя взгляд, с некоторым смущением пояснил: – Влюбиться в очаровательную женщину естественно и понятно, но влюбиться в бабушку…
Татьяна расхохоталась и больше не задавала вопросов. Зато с той поры Николай Иванович чувствовал себя так, будто был нафарширован вопросами до отказа.
«Любопытно, что накануне дней гнева и ярости в Княжом безраздельно господствовали дни нежности и любви, – как-то заметил Дед. – Случайно? Не убежден. Может быть, нашей плоти свойственно животное предчувствие грядущего?.. Правда, в эту идиллию как-то уж очень поспешно вторглась суровая действительность».
Окружающая действительность вторглась ранним утром четвертого дня отпуска решительным стуком в дверь. Варенька еще спала, утомленно разметав по подушке пышные черные волосы; Леонид осторожно перебрался через нее, босиком прокрался к двери.
– Кто?
– Выйди, – строго сказал Николай Иванович. – Серьезные новости.
Старшов поспешно оделся, тщетно пытаясь сообразить, какие новости могли встревожить безмятежную жизнь генерала. Ничего не сообразив, сунул тем не менее револьвер в карман халата – время обязывало – и вышел в гостиную. В креслах сидел высокий костлявый старик с длинным лошадиным лицом, а генерал, в халате с игривыми кистями, озабоченно маршировал вокруг стола.
– Мой брат Иван. – Он ткнул в старика. – Мой зять поручик Старшов.
– Вот, потревожил. – Иван Иванович встал, виновато развел руками и смущенно улыбнулся.
– Потревожил! – фыркнул генерал. – Время такое, что день без тревог – уж и праздник Христов. Садись. Сам расскажешь или мне доложить?
– Не знаю, в какой мере поручику известно о… о Елене Захаровне.
В Иване Ивановиче бросалась в глаза какая-то обреченная безнадежность. Это стесняло Леонида, поскольку он не имел ни права, ни желания проникать в чужие тайны и чужие горести.
– Не уверен, следует ли мне пользоваться вашей откровенностью.
– Следует! – твердо сказал Николай Иванович. – Теперь семьи должны сжиматься в кулак. Это единственный способ противостоять.
Он не пояснил, чему именно должны противостоять семьи. Да его никто и не слушал, потому что Старшов смотрел на Олексина-старшего, а тот мучительно преодолевал неимоверно разросшуюся застенчивость.
– Во время турецкой войны наш дядя Захар Тимофеевич спас осиротевшую девочку…
– Ты ее спас, а не Захар, – недовольно перебил генерал. – Но тебя весьма своеобразно отблагодарили за спасение чести и жизни.
– Ах, Коля, оставь! – мучительно поморщился Иван Иванович. – Мы с Машей-покойницей просто помогли несчастному ребенку добраться до Смоленска. – Он вновь повернулся к Леониду и продолжал: – Здесь ее удочерила наша тетушка Софья Гавриловна, крестила заново и нарекла Еленой Захаровной в память ее спасителя. Лена получила не только хорошее воспитание, но и любовь, заботу, семью, кучу родственников…
Иван Иванович вдруг замолчал, то ли подыскивая слова, то ли просто вспомнив те уже далекие времена. Робкая улыбка появилась на его исхудалом лице, заросшем кое-как подстриженной бородкой, протравленной сильной проседью.
– И он в нее влюбился, – неожиданно объявил генерал. – По-олексински, как говорила тетушка.
– Это не то все, не то, – торопливо забормотал старший брат. – В конце концов, право женщины выбирать достойнейшего. И я никоим образом не имею оснований чего-либо требовать, настаивать на исполнении обещания, которое…
Он вдруг замолчал. Грустно покивал головой и снова грустно улыбнулся какому-то далекому воспоминанию.
– Обманула тебя Елена, Иван, – хмуро сказал Николай Иванович. – Давай называть вещи своими именами, а то мой окопный зять запутается окончательно.
– Не нужно. – Иван Иванович вздохнул. – Напрасно я вас потревожил, извините. Это от растерянности, да. Как снег на голову.
– Сиди, – строго распорядился младший Олексин. – Елена дала слово выйти за тебя, как только ты образумишься и закончишь в технологическом. А стоило тебе закончить, как тут же сбежала с присяжным поверенным Токмаковым. Нет бы с офицером, так нате вам!..
– Присяжного поверенного больше нет, Коля! Нет совсем, нет на этом свете, а ведь он всю жизнь защищал мужиков, не беря ни копейки принципиально. А его пристрелили солдаты, которые вдруг повалили с фронта. Он попытался защитить свою семью, свое имущество, а его убили и именье сожгли. Правда, Лену с дочерью и внуком отпустили беспрепятственно. Знаете, это очень по-русски: сжечь хороший дом и восторженно глазеть, как в нем горят книги, картины, музыка, саксонский фарфор. Очень, очень по-русски.
Иван Иванович внезапно умолк. Он вообще рассказывал не саму историю, не событие, а, скорее, пересказывал некие иллюстрации к собственным размышлениям и поэтому начинал и умолкал в зависимости от этих размышлений. И генерал, поняв, не влез с собственными сентенциями, а лишь вздохнул, покачал лохматой головой и вышел.
– Беспрепятственно сожгли и беспрепятственно отпустили, – тихо повторил Иван Иванович. – В детстве на ее глазах убили отца, на склоне лет – мужа; какая страшная судьба!
Вернулся Николай Иванович, неся бутылку водки в одной руке и три вместительных бокала в растопыренных пальцах другой. Со звоном сгрузив добычу, разлил, сунул каждому в руку.
– Елена свалилась ему на голову с остатками семейства, как ты, вероятно, уже догадался. Выпьем за…
– Извини, брат, не буду, – решительно перебил Иван Иванович и отставил бокал подальше.
– Вот, – сказал генерал Старшову. – Первый симптом.
Он в одиночестве выпил свою долю, задумчиво пожевал бороду и отхлебнул из отодвинутого братом бокала. Леонид не понимал, зачем его вытащили из кровати, а теперь вдруг понял. Понял, что тесть растерян не меньше брата, что ему нужен кто-то, точно так же, как кто-то – все равно кто! – был нужен и Ивану Ивановичу, который ради этого всю ночь трясся на телеге из Высокого.
– Значит, солдаты начали громить помещичьи владения, – он не спросил, а отметил, чтобы хоть как-то оказаться сопричастным. И даже отхлебнул водки, хотя пить в такую рань было невкусно. – Это наверняка тыловая команда.
Он совсем не был уверен в том, что говорил: солдаты могли оказаться и окопниками. Но офицерское самолюбие еще прочно сидело в нем, и поэтому грабители обязаны были быть представлены только тыловиками. «Тыловой сволочью», как говаривали окопные офицеры.
– Пугачевщина! – Голос генерала окреп после четырех добрых глотков; на этом слове он его опробовал и продолжал несколько тише: – Иван не понимает или не желает понимать, что происходит в России. Но он химик, и ты химик, а потому вы друг друга поймете.
– Я не химик, – улыбнулся Старшов. – Но объяснить попытаюсь все же не с позиций командира роты… Всякое государство есть, как я понимаю, некая кристаллографическая система, которая жестко связывает аморфные слои населения, составляющие народ. Ныне кристаллическая решетка рухнула, и масса потекла во все стороны, уже не сообразуясь с законами. Это, правда, не химическое, а физическое пояснение происходящего, но сегодняшнюю ситуацию я бы не сравнивал с
