Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Глупость какая-то. Чушь. Нонсенс!
– Кто мог подумать, что у бесстрашного Белого Генерала больное, изношенное боями, попойками и женщинами сердце? Он ведь никому не жаловался, и об этом знали только очень близкие: Млынов, Куропаткин, личный врач и ты. Но в Москве в тот роковой день не было ни Млынова, ни доктора, ни Куропаткина, а был полковник Олексин. Единственный человек, отлично знавший, что Михаилу Дмитриевичу категорически запрещено пить.
– Ты что, Варенька, Скобелева не знала? – неожиданно улыбнулся Федор Иванович. – Он государя не слушал, не то что меня. Государя!
– Какого именно, Феденька? Александра Николаевича или Александра Александровича? Между ними разница не только в том, что один – отец, а другой – сын: один любил Скобелева, а другой ему завидовал и его ненавидел. Особенно после выступления Михаила Дмитриевича в офицерском собрании в том роковом восемьдесят втором. И ты прекрасно был осведомлен об этом.
– О чем, о чем? Что далее?
– А далее просто. В июне Скобелев приезжает в Москву для инспектирования двух армейских корпусов, и ты – ты, лично! – приглашаешь его после утомительного смотра в «Славянский базар». И там тоже лично подливаешь и подливаешь в генеральскую чарку, пока не удостоверяешься, что твой гость…
– Он был гостем офицеров, – перебил Федор Иванович. – Офицеров…
– …что твой гость, как говорится, уж подшофе весьма изрядно. И в таком состоянии он и вправду никогда и никого не слушал: ты и это учел, не правда ли? И тогда… Кто тогда предложил поехать в номера к девочкам?
Федор Иванович угрюмо молчал. Помолчала и Хомякова, горестно покачав головой.
– У него было очень усталое сердце. И оно не выдержало: вскоре после полуночи из номера, в котором расположился Михаил Дмитриевич, с отчаянным криком выбежала девица в чем мать родила.
– Вот тут ты абсолютно права, – вздохнул Олексин. – До сей поры крик ее слышу. «Генерал умер!» А что касается остального…
– На днях я уезжаю в Париж через Швецию: разрешения, паспорта, визы обошлись мне весьма недешево. – Варвара Ивановна встала. – На память я дарю тебе этот портфель: там находится то, чего ты так боишься. Естественно, это копии показаний офицеров, мадам, девиц и прочих свидетелей. Копии. Но если ты когда-либо смутишь покой моих сыновей, я обнародую оригиналы во всех цивилизованных государствах, и тогда тебя не спасут ни Корнилов, ни Краснов, ни даже сам отрекшийся от нас государь. Надеюсь, ты поймешь это, ознакомившись с содержимым портфеля. А засим – прощай, братец. По всей вероятности, навсегда.
Варвара Ивановна коротко кивнула и вышла из комнаты, с отцовской горделивостью откинув седую голову.
4
– Если бы человеку дано было знать будущее, рухнула бы всякая цивилизация, – рассуждал Дед, прогуливаясь по госпитальному саду за восемь часов до смерти. – Незнание будущего – самая великая мудрость мира и наивысшая милость природы.
Был теплый майский вечер, рядом шагал любимый сын, и Дед точно знал, что не увидит завтрашнего солнца. Но он не боялся смерти не философски, а физически: его столько раз убивали, что инстинкт в нем уже порядком поизносился. А кроме того, ему просто надоело страдать от мучительной нехватки воздуха, и германские бурые газы все чаще снились по ночам.
– Я стал вспоминать раннюю осень семнадцатого и свой последний офицерский отпуск по ранению. Армия расползалась, как гнилое интендантское сукно, еды не было, мануфактуры не было, все митинговали, и никто не работал. А я и твоя матушка были счастливы во время всеобщего краха. И представить не могли да и не желали представлять, что дни России сочтены и что ей суждено погибнуть в век собственного тысячелетия. Правда, старшие что-то там толковали по этому поводу. Я имею в виду твоего деда и его родственников. А мы с Варенькой были счастливы, как никогда более…
В знакомом доме, до которого поручик Старшов добирался с дурацкой пересадкой в Витебске, его встретил криво улыбающийся Василий Парамонович. По всей вероятности, он порядком устал от причуд жены, полуразобранного дома, жизни в гостях и неразберихи в государстве.
– Сбежали? Или по закону?
– На первое все же бегство поставили? За что же мне такая раскладка?
– А ныне оно на первом, бегство-то. И ныне и присно.
Измотанный болезнью, ранением и дорогой, фронтовик хотел было пустить родственничка по-окопному, но вошла Ольга. Она искренне обрадовалась Леониду, тепло расцеловалась, но тут же заметила:
– Варвара в Княжом, Леонид. К нам и носа не кажет. Что на обед, как распорядиться?
– Извозчика.
– Но как же без…
– Я достану, достану! – торопливо и радостно встрепенулся Кучнов, но Ольга так глянула, что он тут же спохватился: – После обеда, конечно, после обеда. По-родственному, как водится.
Он и впрямь расстарался: добыл извозчика с деревяшкой вместо ноги, но с доброй лошадью, сам оплатил прогон в оба конца («Мы понимаем, тоже патриоты»). Старшов спорить не стал: сухо попрощался, взгромоздился на пролетку.
– С фронту? – спросил извозчик, когда выехали за Молоховские ворота.
– Ты, я вижу, тоже оттуда?
– Оттудова, – вздохнул мужик. – И выходит, ваше благородие, мы с тобой вроде как земляки. Ай нет?
– Вроде.
Некоторое время ехали молча. Лошадь бодро постукивала новенькими подковами по крупному булыжнику, беззвучно покачивало хорошо подогнанную и смазанную коляску. Старшов уже начал подремывать, когда инвалид сказал, не оборачиваясь:
– А земляк земляка больнее бьет. Завсегда больнее и обиднее. Ну чего чужого-то трогать, верно говорю, ваше благородие? Вот землячку по сопатке вдарить – это тебе удовольствие.
– Ты никак меня по сопатке намереваешься?
– Никак нет, – очень просто и мирно отрекся извозчик. – На тебе вона кавалерских знаков да крестов, что в часовне, а чин небольшой. Ротный, поди?
– Ротный.
– Значит, кровушку лил вроде нас. Стало быть, свой и есть. Ай нет?
Разговор топтался на месте, а таких разговоров Старшов наслушался вдоволь и не любил их. Подобной болтовней постоянно занимались солдаты: толкли воду в ступе, бесконечно обсуждая нечто, понятное Леониду с первой фразы. И поэтому он спросил:
– Ногу где потерял?
– А нога моя нас с тобою везет! – неожиданно захохотал мужик. – Ранило-то меня в пятнадцатом, летом, а кость, поверишь ли, не тронуло. Пополз я, стало быть, подальше, а тут стонет кто-то. И вроде как под землей. Ну тогда, прямо скажу, Бога мы еще не позабыли, и стал я копать. Из меня кровища текет, а я знай копаю да копаю. И выкопал поручика вроде тебя: он в беспамятстве стонал, землей засыпанный. И доволок его я до санитаров. Человека спас, а ногу потерял: оттяпали
