Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
Они вяло препирались, пока не покончили с цикорием. Затем германский офицер сердито потребовал примерного наказания пьяниц и наконец-таки отпустил всех пятерых с миром.
– Я старый солдат и ценю солдатскую дружбу, – сказал он, закончив выволочку. – И в знак доброго соседства я хочу лично проводить вас до ваших окопов. Надеюсь, ваши не откроют огня?
Капитана сопровождал уже знакомый Старшову унтер с тремя солдатами. И унтер, и солдаты были вооружены, и поручик остановился, как только они вышли за колючую проволоку.
– Господин капитан, я хочу видеть в германских солдатах друзей, однако оружие, которым они увешаны, мешает этой точке зрения. Отсюда альтернатива: либо ваши солдаты оставляют здесь свое оружие и следуют с нами, полагаясь на честь русской армии, либо мы мирно расстаемся и каждый следует своей дорогой.
– Солдат без оружия уже не есть солдат.
– Да, но друг с оружием еще не есть друг.
– И все же, поскольку война не закончена, я как офицер армии Его Императорского Величества…
– Господи, ну что мы препираемся по пустякам? – вздохнул Старшов. – И вы и я вдосталь насиделись в этих проклятых окопах, но никак не можем решиться сказать вслух о своих ощущениях. Мы индюки, господин капитан.
– Должен быть приказ, – нудно бубнил немец. – На все должен быть приказ, иначе вся жизнь превратится в солдатский бордель с визгом на полторы марки.
– В таком случае нам придется расстаться здесь, – сказал поручик. – Извините, господин капитан, но я не имею права нарушать приказ полкового комитета. Я благодарен вам…
– Ложись! – дико закричал Прохор.
То ли все уже отвыкли от рева снарядов, то ли пустопорожний спор отвлек их, а только один недоверчивый Антипов уловил тренированным ухом нарастающий вой.
– Ложись, мать вашу!..
Попадали, не разбирая куда. Над головой, туго толкая воздух, пронесся снаряд, разорвавшись где-то за их спинами в колючем ограждении германских окопов. Что-то кричал офицер, приткнувшийся в заплывшей воронке рядом со Старшовым, но слов не было слышно: все глохло в беспрерывном реве и грохоте. Русская резервная батарея вела беглый прицельный огонь именно по этому участку обороны противника.
– Подлюги! – орал Антипов, в ярости колотя кулаками. – Изменники! Сволочь золотопогонная!
Германский капитан тоже продолжал кричать, но голос его не прорывался сквозь рев, а Леонид его не понимал. Зато почувствовал, потому что гауптман вдруг вытащил пистолет и начал довольно ощутимо тыкать им в ребра поручика. Близким взрывом с него сбило фуражку, крупный пот выкатился на лоб редкими каплями; капитан кричал, дергая рыжей щетинкой усов и тыча стволом манлихера, но Леонид почему-то твердо был уверен, что немец не выстрелит в него.
Германские солдаты без всякого приказа умелыми перебежками откатились к своим окопам. Обстрел не затихал, но притих, устав орать, немец. Обреченно вздохнул, отер крупный пот, долго заталкивал в кобуру тяжелый манлихер.
– Виновные… будут… наказаны… – в три паузы прокричал Старшов. – Слово офицера!..
– Убью подлюгу! – мрачно подтвердил Прохор.
– Бесчестно… – слабо донеслось до поручика. – Это бесчестно, позор…
Пожилой гауптман вдруг решительно поднялся и несгибаемо зашагал к своим окопам. Шел прямо и обреченно, будто оловянный солдатик, не ведающий ни страха, ни смерти. И упал на собственную колючую проволоку после очередного разрыва.
– Бежим! – Антипов соображал и действовал порою куда быстрее и решительнее своего командира. – Пристрелят! Германцы за гауптмана прикончат!
Еще шел обстрел, но они побежали. Сзади гулко рвались снаряды, звенели осколки, с шумом осыпалась земля, вздрагивая после каждого снаряда. Но им повезло: они вырвались из зоны обстрела и почти добежали до своих окопов, когда в спины ударил германский пулемет. К счастью, прицел у него, видимо, оказался сбитым, пули шли верхом; Антипов успел перевалиться за бруствер, и солдаты успели, а Леонид не успел: германский пулеметчик резко снизил прицел, и пуля полоснула по икре.
– Слава богу, не в кость, – облегченно вздохнул поручик: его втащили в окоп те застрявшие у противника солдаты, ради которых он и ходил в германскую колючку.
– Рота… в ружье!.. – яростно орал Антипов. – На дивизионную батарею… за мной… бегом!
– Зачем? – отчаянно крикнул Старшов. – Отставить! Назад! Нельзя самовольно…
Но его уже никто не слушал. Рота деловито бежала в тыл, на бегу вгоняя патроны в казенники винтовок.
– Самоуправство! – беспомощно кричал поручик. – Масягин, остановите их, остановите, они же до убийства докатятся!..
5
Как Леонид ни рвался, как ни кричал, солдаты его не пустили. Привели пропахшего махрой и йодоформом старого лекпома; тот обработал рану, заставил проглотить что-то, как он выразился, «совершенно успокаивающее», и поручик, обмякнув, тут же провалился в дурной, вязкий сон. Без успокоения и сновидений, да и вообще без всяких ощущений, из которого его вытряхнули самым буквальным образом:
– Ваше благородие… Да ваше же благородие!
Таинственный денщик Иван Гущин как-то стушевался при полковых комитетах и всевозрастающем солдатском неповиновении милым его сердцу начальникам и обычаям. Он старательно исполнял свои обязанности, но Старшов всегда помнил об истории с дядей, а потому стремился держать денщика на расстоянии. И Гущин послушно соблюдал дистанцию, появлялся, когда было необходимо, исчезал, как только пропадала надобность, а тут вдруг грубо и настойчиво тряс за плечи раненого командира. И шептал совсем по-прежнему:
– Ваше благородие… Да ваше же благородие…
Наконец умоляюще требовательный призыв этот прорвался сквозь одурманенное морфием сознание. Поручик сел, хлопая невероятно тяжелыми веками; в странно пустой и словно переливающейся голове не появлялось ни единой мысли. Ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем.
– Одеться извольте, ваше благородие. И непременно чтоб накидка была. Скорее, лошади ждут.
– Куда лошади? Зачем? Я не понимаю.
– Кончат их к рассвету, ежели вы не спасете. Так и сказал: ежели, говорит, их благородие господин Старшов меня не спасет, так я человек конченый. Накидку извольте надеть.
– Кто сказал? Кого спасать?
– Да одевайтесь же вы, Господи! – плачуще зашипел денщик. – Кони ждут, а их благородие волнуются.
Старшов не мог не только спорить, сопротивляться, настаивать на чем-либо – он не был еще в состоянии ясно осмыслить, что происходит, происходило и должно произойти. Но уже соображал, что будущее, то есть то, что должно случиться, осуществится только с его помощью, и поэтому одевался, затягивая ремни, проверял оружие; чувство долга, которое не просто было воспитано в нем, но с которым он сжился за эти окопные годы, сработало ранее всех прочих чувств. Решительно шагнул к выходу и вскрикнул от острой боли:
– Нога! Почему болит?
– Да ведь ранило вас, неужто не помните? Погодите, подсоблю.
Поддерживаемый денщиком, Леонид
