Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Господа! – крикнул он сиплым, сорванным голосом, и все затихли. – Граждане свободной России! Друзья и соратники мои во дни великой очистительной бури…
В конце фразы голос его окончательно сорвался. Толпа добродушно засмеялась, и кто-то крикнул:
– Видать, много уговаривал!
Депутат закашлялся, замахал руками. Отдышавшись, прохрипел окончательно севшим голосом:
– Осип, господа, неделю говорю по шести раз в сутки. Почему и просил выступить юного члена партии конституционных демократов, чьи прогрессивные мысли я полностью разделяю.
Он отошел, а на его месте оказался вольноопределяющийся с бантом на шинели. Театрально воздев руки, ясно и четко прокричал:
– Братья-солдаты! От всего пламенного сердца поздравляю вас с обретенной свободой! Сотни лет великая родина наша…
«Володька! – ахнул Старшов. – Ах, болтун, недоучка, тыловой лизоблюд…» Он уже не слышал, о чем говорит беспутный родственник: настолько велики были его недоумение, досада и непонятно в чей адрес поднявшаяся вдруг обида. Он не стал ничего объяснять Прохору Антипову, но про себя подумал, что с господами, которые, не брезгуя, нанимают прощелыг подобного толка, ему как-то не по дороге.
– Новая серьезнейшая эпоха жизни государства нашего требует дружной работы! – с пафосом продолжал выкрикивать Владимир. – Офицеру и солдату предстоит слиться в единое могучее целое, а для этого прежде всего необходимо проникнуться доверием друг к другу, ощутить себя братьями свободной России, понять обоюдные нужды. Каждый день жизнь предъявляет и будет предъявлять все новые и новые проблемы, которые надо научиться решать без болезненных эксцессов и осложнений. Необходимо повсеместно разъяснять смысл новых начинаний, которые всегда должны иметь девиз: честь и достоинство великой России…
По толпе прошелестел легкий шумок недовольства; она переставала понимать и вот-вот должна была взорваться ревом возмущения. Оратор, упоенный собственными словами, не чувствовал возникшего отчуждения, но сумрачный офицер, сопровождавший депутата, подошел и зашептал на ухо.
– Чего шепчешь? – заорали солдаты. – Говори народу, слышь, оратор! Долой шептунов!.. Не желаем! Слазь к нам, тут и пошепчемся!
– Господа, господа! – Владимир позволил себе по-свойски хохотнуть, но вовремя остановился. – К примеру, возьмем два насущных вопроса: вопрос мира и вопрос земельного обеспечения. Это есть коренные вопросы настоящей русской жизни, их нельзя решать второпях, нельзя решать временно. Верно я говорю?
Он сделал паузу, и все недовольство солдат, все их раздраженное непонимание вылилось в дружных криках:
– Верно! Правильно говорит! И чего тянут?..
– А тянут не потому, что хотят все оставить по-старому, и не потому, что собираются вас обмануть, а потому, что наше сегодняшнее правительство есть правительство временное. Оно так и называется – Временное правительство! Оно просто не имеет права решать вопросы такого исторического масштаба и значения. Только правительство, избранное Учредительным собранием всех граждан России…
Гул, крики, шум перекрыли его слова, и до Леонида долетали какие-то обрывки: «…первейшая задача – победить злобного врага. Не допустить разложения армии… Выявлять германских шпионов и других преступных элементов и передавать их в руки командиров, которые ныне работают в тесном контакте с полковыми солдатскими комитетами…» Он был так возмущен самодовольным пустомельством непутевого родственника, что уже с трудом удерживал себя от выкриков. «Еще заметит, обнимать бросится – вот позору-то будет», – хмуро подумалось ему.
– Идемте отсюда, Антипов.
– А выборы? – Прохор выглядел не просто возбужденным, но и весьма озабоченным. – Я поручение имею от общества, ясно? Вот и жди, сколько надобно.
После выступления вольноопределяющегося Олексина к собравшимся с напутственной речью обратился неожиданно прибывший командующий армией. Он говорил коротко, с отеческим добродушием, и солдаты слушали его с привычным уважением. А потом он уехал, и начались выборы в Армейский совет. Вновь поднялся отчаянный шум и крик, и Старшов с удивлением расслышал вдруг собственную фамилию: Антипов и группа солдат их полка громко требовали включения в члены Совета выборных поручика Старшова.
– Вот и славно, – радовался Прохор, когда они возвращались в роту. – Ты, господин поручик, человек нашенский, тебе солдатская жизнь не дешевле своей, вот общество и поручило мне тебя выдвинуть для контроля.
– Я окопный офицер, – злился Леонид. – Я командовать должен, а вы что предлагаете? Заседать да горланить?
– И это нам сейчас нужно, а то объегорят господа офицеры нашего брата. Они, паразиты, все грамотные и все друг за дружку. А за роту ты не бойся, там и Масягин управится.
В роте, куда прибыли поздней ночью, их встретил растерянный прапорщик Масягин: сутки назад во время попытки по-дружески потолковать с противником, чтоб не стрелял без предупреждения, германцы взяли заложниками трех парламентеров.
3
Хвощеобразный учитель вновь отстроенной школы был болезненно застенчив и тем не менее поднял генерала ни свет ни заря.
– Государь отрекся от престола, Николай Иванович, – шепотом сообщил он. – Вот, извольте, газета. Только что из Смоленска привезли, староста коня чудом не загнал.
– Ну и слава богу, скучный царишка был. Ни рыку ни брыку, ни даже фигуры. Палить нас когда намерены?
– Палить? Из чего палить? – не понял учитель, полагавший, что генералы всегда из чего-нибудь непременно палят.
– Ну, жечь, жечь. Испепелять, так сказать.
– Вон что, – учитель нахмурился; он был добр и терпелив, но не выносил дурацких шуток. – Завтра.
– Завтра? – озадаченно переспросил Николай Иванович, поскольку в ответе ничего шутливого не содержалось.
– Ну да. Сегодня недосуг.
Неизвестно, как далее развивалось бы это взаимное непонимание, если бы не появились три дамы одновременно: Руфина Эрастовна, заметно повзрослевшая Татьяна и девочка Аннушка, считавшаяся приемной и спавшая у матери на руках.
– Что случилось, друг мой? – обеспокоенно спросила хозяйка, ставшая весьма наблюдательной, когда дело касалось ее нового управляющего. – Вы злы, как махровый пион.
– Полковник сдал свое хозяйство, и Россия более не монархия, а черт ее знает что. Сбылась, так сказать, вековая мечта.
– Господи, а я испугалась. Опять, подумала, у вас печень пошаливает.
– Моей печенью можно гвозди ковать.
– Эта ваша милая манера искушать всех подряд к добру не приведет. Мед пили?
– Мед пили. По усам текло, а в рот не попало.
– Увеличу дозу, чтобы попадало.
Препирались они по сто раз на дню голубиными голосами и при этом и слушали только друг друга, и глядели только друг на друга. А глядеть бы – как, впрочем, и всегда – следовало на грешную дочь. К этому времени она как-то
