Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– И юная звезда взошла на небосклоне…
– Здравствуй, Александр, – невозмутимо говорит тем временем мне Урсул. – От всей души поздравляю.
Целует в обе щеки, преподносит корзинку с полудюжиной шампанского и знакомит с девой:
– Моя невеста. Представь же меня милым дамам и друзьям своим, Александр.
– Дамы и господа, мой друг капитан пехотного Охотского полка… – начинаю я, одновременно мучительно соображая, каким же именем мне его наградить.
– Ура, дамы и господа! – вдруг кричит обычно сдержанный Раевский, поднимая бокал. – Нашего полку прибыло, стало быть, за пополнение!
Премило пьем шампанское, премило Александр Сергеевич обвораживает и без того обворожительную брюнеточку, премило звучат и шутки, и стихи. И я, хозяин, вовремя что-то подходящее случаю бормочу, а сам двум вещам не перестаю удивляться. Хладнокровию Урсула и неожиданной живой непосредственности сдержанного Раевского.
– До первого луча светила! – кричит Александр Сергеевич. – Кто первым узрит сей знак, тому и желание загадывать, для всех обязательное! Раздерни шторы, Сашка!
– Вы упрощаете задачу, – улыбаясь, говорит Урсул. – Этак все первыми и окажутся. Не лучше ли в полутьме да при свечах солнечного луча дожидаться?
– Совершенно согласен с вами, капитан, – тотчас же подхватил Раевский. – Чем сложнее задача, тем драгоценнее награда.
«Им полумрак нужен, – соображаю я сквозь туман шампанского. – Да и нам не помешает…» И горячо поддерживаю:
– За полумрак, пособник юного веселья!..
Сидим в полумраке. Пьем, шутим, смеемся…
И вдруг постучали в дверь. И хотя все, кроме девиц, стука этого ждали, а все равно стук как выстрел: и ждешь его, а он всегда – вдруг…
Да, так вдруг – стук, и дверь распахивается.
– Доброе утро, господа.
Чиновник, два жандарма, перепуганная Белла.
– Извольте представиться, господа. По очереди, разумеется, и неторопливо.
Пауза крохотной была, а в добрую версту мне тогда показалась. Да не на лошади версту, а – пешком. Секунда за секундой, как шаг за шагом. И неизвестно, сколько бы молчание это, угрюмо зависшее, продолжалось тогда, да тут совершенно уж неожиданно вскакивает Александр Сергеевич. Вдруг вскакивает и с радостным криком бросается к чиновнику:
– Иван Иванович, ты ли это?
Обнимает его, тормошит, смеется.
– И как ты о дне рождения Сашки Олексина узнал? Сашка, шампанского нежданным гостям!
– Что ты, Александр Сергеевич? – растерянно бормочет чиновник. – Мы – на службе…
– Осьмнадцать лет юноше нашему!..
Я упрашивать да руки пожимать бросился. Раевский тем временем шампанское разливает, девицы смеются, аплодируют…
Выпили они по бокалу за мое здоровье при всеобщих веселых уговорах. Выпили, непрошеные гости что-то объяснить пытались, но все весело шумели, даже девицы. Майор вновь бокалы наполнил, и то ли они еще одной порции шампанского испугались, то ли и впрямь ничего особенного в пирушке не усмотрели, а только поспешно откланялись и ушли. А мы изо всех сил веселую шумиху поддерживали, пока Белла, проводив их, не вернулась к нам.
– Ушли.
Урсул тотчас же встал:
– Вечный должник.
Поклонился и вышел. И дева, таинственная и черноглазая, вышла вместе с ним.
А мы почему-то долго молчали. Девицы, пощебетав, тоже примолкли, а потом Раевский сказал:
– Первым я сегодня солнечный луч увидел, а потому и желание загадываю. Нежно благодарим хозяина, Беллу и – расходимся по квартирам. Спать, сколько сможем.
– Знаете, друзья мои, а я горд, – вдруг тихо и задумчиво произнес Пушкин. – И чувство такое, что нет чище этой гордости ничего в душе моей.
28 мая. И звон в ушах
Звон рапир. Неделю мне Александр Сергеевич спуску не давал. Точнее – почти неделю.
– Резче выпад, Сашка, резче! Он неожиданным быть должен, а ты загодя к нему примериваешься.
Впрочем, не сразу мы к исступленным своим занятиям приступили. На следующий день после нашей пирушки у Беллы Пушкин велел мне отоспаться, но я его не послушался. Поспал не более двух часов и побежал к Белле. Зачем побежал? За черными глазенками, уж очень пронзил меня взгляд их.
– Забудь, Саша, – серьезно сказала Белла. – Это сестра Урсула. Он определил ее… к одной почтенной даме, и она никуда не выходит, довольствуясь прогулками по саду.
Вот с Урсулом мне почему-то ссориться совсем не хотелось. Вздохнул я и переменил разговор:
– Я об Урсуле был совершенно иного мнения. Упорные слухи ходят, что он чудовищно жесток. Ограбил с шайкой таких же головорезов какого-то купца, но был пойман. И будто в какой-то крепости сейчас в цепях содержится.
Белла улыбнулась:
– Тот Урсул действительно существует и действительно в крепости сейчас. А вчерашний… не могу сказать настоящего имени его, ты уж извини меня, слишком широко известно оно в Молдавии. Так тот, которого вы вчера от ареста спасли, просто имя того разбойника взял, чтобы свое родовое уберечь. За что и обещал разбойнику, что непременно побег ему устроит.
Ну ладно я перепутал, Пушкин такие проказы любит, но как же рассудительный майор? Мне было непонятно это, но я промолчал, принимая во внимание, что тайна не моя, а посему и вторгаться в нее не очень благородно. Но загадочность образа сего весьма меня заинтриговала. Весьма и надолго.
А на другой день явился в фехтовальный зал. Александр Сергеевич уже был там. Хмурый, озабоченный и серьезный.
– Узнал от верных людей, – сказал он, едва я порог пересек. – Дорохов шпагой владеет отменно, стало быть, никаких преимуществ в мастерстве у тебя нет. У тебя одно преимущество, Сашка, – в силе твоей бычьей. Стало быть, его изящной французской шпаге надо противопоставить шпагу итальянскую. Известна ли тебе разница в манере фехтования этих двух школ?
– Нет, – говорю. – Результат известен.
– Какой результат?
– Поразить противника раньше, нежели он поразит тебя.
– Корпусное обучение сказывается, – проворчал Пушкин и взял рапиру за рукоять, как гадюку. – Запомни. Французы держат шпагу двумя пальцами: большим и указательным. Остальные три пальца лишь управляют шпагой в поединке. Doigte. («Управление пальцами», фехтовальный прием.) При этом вся нагрузка падает на кисть. Итальянцы обнимают рукоять шпаги всеми пятью пальцами, а управляют – кистью. Что при этом более всего должно работать? Локоть. А это требует большей затраты сил. А поскольку сил тебе не занимать, значит отрабатывать будем итальянскую манеру. А потому не за рапиру хватайся, а за мою трость.
– Что?.. За железную трость?
– Она для тебя теперь – учебная рапира. И все дни, что до поединка остались, ею фехтовать будешь. И трость моя в твоей ручище подобно рапире и сверкать должна.
Взял я прут его
