Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Толковый ты парень. – Батюшка расщедрился, червонцем отблагодарил его, разрешил сегодня с дворней мое рождение отметить, но чтоб завтра же во Псков отправлялся.
Следом за Савкой из Антоновки Архип и мамка моя Серафима Кондратьевна примчались с поздравлениями. Архипа батюшка к дворне праздновать отправил, а кормилицу к семейному столу пригласил:
– Чай, не чужая ты нам, Кондратьевна.
К столу тому праздничному и меня в креслах усадили. Доктор разрешил.
А того ради пишу о сем, что тем же днем милая моя кормилица шепнула наедине, как бы совершенно между прочим:
– А соседи-то наши, графья, слыхала я, в Париж уехали. Говорят, дочка их, Аннушка, уж так рыдала, так убивалась…
Защемило сердце мое, в железных тисках защемило. Прощай, стало быть, Аничка, любовь моя единственная. На веки вечные прощай: родитель твой нашего с ним барьера никогда не переступит…
Невеселый, ох, совсем невеселый день рождения у меня в Опенках оказался…
А тогда, в Кишиневе, – особо веселый и особо памятный.
Вечером Александр Сергеевич пожаловал. Раньше Раевского и – в полном мажоре. Обнял меня, расцеловал в обе щеки.
– За стол, Сашка, за стол, не пристало нам опаздывающих майоров дожидаться. Ну, пробку – в потолок, именинник!
Открываю я шампанское, разливаю. А Александр Сергеевич из кармана бумагу достает и читает мадригал, мне посвященный.
– Осьмнадцать лет! Румяная пора…
(Приписка на полях: Увы, пропало то стихотворение, как, впрочем, и три других, мне посвященных. Не моя в том вина, потомки мои любезные. Тяжкая жизнь на долю вашего предка выпала, пророчица оказалась права. Так что не обессудьте…)
Вскоре и майор объявился. Выпил шампанского за здравие мое и к делу перешел:
– Секундантов ждал, потому и вынужден был задержаться. Ситуация по меньшей мере странная: Дорохов просил тебе свою личную просьбу передать.
– Просьбу?.. – крайне удивился я, признаться. – И в чем же сия просьба заключается?
– Он просит тебя в качестве оружия избрать шпагу.
– Шпагу?.. – я даже рот разинул.
– Шпагу, – подтвердил майор.
– Не пояснил почему? – спросил Александр Сергеевич.
– Пояснил, – с некоторой неохотой, что ли, сказал Раевский. – Буквально – и секундант клялся в этой буквальности – объяснение звучало так: «Жаль портить свинцом столь античное тело, сотворенное не без вмешательства небесных сил».
– Нет, он и впрямь bête noire («черный зверь»), – вздохнул Пушкин.
А меня в краску загнало. По самую шею.
– Этому не бывать! Только пистолеты!
– Не горячись, Александр, – негромко сказал майор и улыбнулся. – Во-первых, проткнуть Дорохова шпагой – разговоров на всю Россию: бретер сам на вертел попал. А во-вторых, у тебя – несомненные преимущества.
Пушкин расхохотался:
– Чудно! Чудно, Сашка! Бретера – на вертел!..
Словом, дал я согласие на шпагах драться: уговорили они меня. Хоть, прямо скажу, против моей воли.
– Ну, допустим. Какие еще условия у Дорохова?
Раевский объяснил. Дуэль наша должна была состояться 28 мая, ровно через неделю. И – на том же месте, где Пушкин со своим оскорбителем мимо лупили изо всех сил.
А покончив с этими, прямо скажем, не очень приятными для меня делами, мы вплотную приступили к ужину, и особо усиленно – к шампанскому. Пушкин читал стихи, Раевский говорил спичи, я тоже пытался бормотать что-то веселым языком. В разгар нашей пирушки – и очень вовремя! – пришли девицы. Молодые и все понимающие, как раз – под шампанское, хотя вдовушка Клико, вероятно, морщилась от наших острот и шуток. И в момент самого шумного восторга этого и столь дорогого для меня веселого и озорного застолья Белла неожиданно заглянула в дверную щель и таинственно поманила пальцем.
Я вышел. Белла выглядела весьма озабоченной, испуганной и растерянной одновременно.
– Помоги мне, Александр Ильич, – шепотом сказала она. – Если не поможешь, меня ждут большие неприятности, а одного человека – не только арест, но возможно, что и виселица. Вот. Откровенно все тебе выложила.
– Откровенность за откровенность, Белла, – говорю. – Кто этот человек?
Некоторое время она молчала, покусывая губы. Дважды поднимала глаза и наконец решилась:
– Урсул.
– Урсул?.. – Я был поражен. – Предводитель молдаванских гайдуков?
– Да, – убитым голосом призналась Белла. – Неделя уж, как я прячу его в гостинице, и до сей поры все как-то обходилось. Но сегодня мне успели передать, что вечером непременно придут с обыском.
– И как же я могу тебе помочь?
– Посади его за свой стол. Он в мундире капитана Охотского полка, тебе останется просто выдать его за своего гостя, если вообще возникнет такая надобность.
– Белла, – как можно спокойнее и убедительнее сказал я. – Если бы я был только с девочками, я бы тотчас же согласился. Но со мною двое друзей, и я обязан поставить их в известность.
Хозяйка долго молчала, по привычке кусая губы. Потом с мольбой глянула на меня:
– А по-иному никак невозможно?
– Невозможно.
Опять – молчание. Правда, на сей раз не такое уж продолжительное.
– Я вынуждена, вынуждена. Позови их в коридор, Александр Ильич. Девки там обождут.
Позвал. Вышли. Белла им все откровенно выложила и руки заломила чуть ли не со стоном:
– Спасите его, господа! Спасите, ради Христа!
Майор хмуро молчал, а Пушкин в восторге на месте устоять не мог. Меня обнял, Раевского подергал, Беллу почему-то расцеловал. И ей же строго напомнил:
– Про четвертую девицу не позабудь. Для капитана Охотского полка.
– Весьма рискованное предприятие, – сухо сказал Раевский. – Я понимаю, Белла, и вашу озабоченность, и ваши надежды, но…
– Никаких «но»! – воскликнул Александр Сергеевич. – Это же дело чести – с носом жандармов оставить! И об Урсуле наслышан: отменного благородства и отваги человек.
– Да поймите же, господа, я рискую поставить под удар всю… – Майор вдруг запнулся (испуганно запнулся, как мне показалось), махнул рукой. – Впрочем, это уже не имеет значения. Хотя бы сделайте так, Белла, чтобы этот гайдамак с дамой к нам вошел с дружеским поздравлением, а не свалился бы как снег на голову. И очень было бы кстати, если бы наши приятельницы с его дамой не оказались бы добрыми знакомыми при этом.
И тут же ушел в комнату. Весьма не в духе, по-моему.
– Parfait («прекрасно»)! – воскликнул Пушкин, он пребывал в восторженном настроении. – Давайте сюда вашего героя. Да не позабудьте о еще двух приборах: у жандармов – глаз прищуренный!
Белла все сделала как надо. И дополнительные приборы на столе появились, и два кресла лакей втащил, и мне дала время наших девиц подготовить («Ко мне внезапно друг пожаловать должен…»), и успела Раевскому шепнуть:
– Не беспокойтесь. Даму, с которой он придет, ваши девицы не знают.
И наконец вошел Урсул.
