Ральф Ротман - Жара

Бернд вытер пену на верхней губе, собрал карты и заново перемешал.

— Это можно было сразу предвидеть. С первого же дня. Мой дорогой, я перепробовал уже тысячу мест, и везде одно и то же. Они набивают себе карманы бабками, а тебя выкидывают на улицу и оставляют мерзнуть под дождем. Так ради чего надрываться? Пойди к врачу, пожалуйся на суставы или желудок, беспроигрышное дело, и у тебя начнется прекрасная жизнь. Задрав ноги, смотришь телевизор, и плевать тебе на эту чертову работу.

— Это ты про кого? Про меня? — Эмиль посмотрел на него оторопело. — Ну и тип же ты. А кто же тогда будет штамповать по тысяче двести порций в день?

Бернд сунул руку в кармашек рубашки и вытащил оттуда пластмассовую вилку.

— Тебя это не должно больше волновать!

Эмиль покачал головой и уставился в пивной бокал.

— Мне всегда хотелось сделать что-нибудь своими руками. А иначе зачем жить-то? Я раньше стоял на стропилах и всегда думал, — вот однажды воскресным днем ты придешь сюда со своим малышом и скажешь ему: этот угол стены выложил я. И укрепил вон ту перемычку. Но пришел старик, и мы принялись вытягивать кухню из дерьма. На душе было очень хорошо. Понимаешь? Ты сделал что-то очень полезное. Ты был нужен людям!

— Ну а теперь что? — сказал Бернд, зевая во весь рот. Он завел руку назад, сунул вилку за воротник и почесал себе спину. — Они тебя ухайдакают, выжмут из тебя все соки. Ты что думаешь, сколько прорабов и начальников отделов я перевидал, которые выкладывались сполна, отдавали последние силы? Словно речь шла о жизни и смерти. А что потом? У них еще дерьмо за ушами не просохло, которым их обдали, а они уже снова на бирже труда. И клянут всех и вся на чем свет стоит.

— Ну, слушай! — сказал Клапучек. — Эка, ты через край хватил. Эмиль никогда никому без мыла в зад не лез!

— Я и не говорил этого. Но если только все время, как последний идиот, добросовестно исполнять свой долг и делать так, как того хочет начальство… Я хочу сказать — что тебе мешает разок посачковать, поваляться на бюллетене или просто уволиться на время и получать пособие по безработице? Если трубить целый год без выходных и без отпуска, то и будешь получать одни оплеухи…

— Что ты себе позволяешь? — Эмиль гневно сверкнул глазами. — Мне пятьдесят! Что мне толку от жизни, если нет работы? Моя жена вечно болеет, дети насмехаются надо мной и ни в грош не ставят, а я, по-твоему, должен еще вдобавок утратить свою самостоятельность и сесть государству на шею, обивать пороги и зависеть от социального пособия, выпрашивать себе милостыню? Да я скорее повешусь! — Он гордо поднял голову, взглянул на Де Лоо. — А ты как думаешь?

Глаза широко раскрыты, губы сжаты, скулы дергаются, словно он без конца сжимает зубы. На бровях блестят капли пота, светлые виски тоже вспотели и потемнели, и Де Лоо вдруг ясно представил себе, как тот выглядел в юности. Он кивнул ему в ответ, но чем дольше он молчал, тем тяжелее становился взгляд Эмиля, терявшего запал, он сникал и, наконец, совсем погас. Отвернувшись от Де Лоо, Эмиль развернул в руках карты.

Бернд понюхал зубцы вилки, сунул ее снова в кармашек. Музыкальный автомат содрогнулся от синих световых всполохов, словно от вспышек молнии. Двое подвыпивших у стойки обернулись, и хозяйка, вопросительно задрав подбородок, отмахнулась от них лопаточкой, которой смахивала пену.

С улицы ввалились два человека, словно кто их силой втолкнул в дверь, причем один из них зацепился у порога оторвавшейся подметкой за коврик и чуть не упал, но удержался, ухватившись в последний момент за приятеля, за капюшон его куртки-парки. А тот обнял фонарный столб и блаженно глядел на сидящих в зале. Его волосы торчали в разные стороны, а в густой седой бороде застряли хлебные крошки и маленькое колечко лука.

— Мое вам всем!

Хозяйка кивнула. Она осторожно просунула пальцы левой руки в пышно взбитую прическу и почесала голову.

— И мое вам здрасте! А теперь кругом шагом марш и полный вперед туда, откуда прибыли, будьте так любезны!

— Ну, ясное дело, — сказал бородатый и положил своему дружку огромную лапищу на плечо. — Сейчас, сейчас… Не найдется ли у кого лишнего глоточка пивка? Мы сегодня такие чувствительные, на нас так плохо луна действует. Что скажешь, браток?

Тот ничего не ответил. Засунув кулаки в карманы засаленного пиджака, он все еще глядел на мысок своего ботинка и недоуменно качал головой. Потом поставил ногу на пятку и щелкнул оторванной подметкой, словно языком; наружу выглянули голые пальцы.

— Называется высокое немецкое качество. Можно забыть про это. Придется завтра опять шлепать в отдел социального обеспечения. Они же не… Слушай, а, собственно, как долго я их ношу?

Бородатый обернулся, поднял брови и протянул дрожащие пальцы в угол.

— Э-э, вот те на! Глянь-ка… Это же наша еда на колесах! Клаппу, кем мне быть, тебя-то как сюда занесло, живчик ты наш неугомонный? Все норовишь поближе к борделю, а? А этот шнапс чей, может, бесхозный?

— Привет, Кулле! — Клапучек, ухмыляясь, сдвинулся вбок, и оба собутыльника, бросив быстрый взгляд на хозяйку у стойки, уселись за стол. Постриженный наголо Атце зажал руки, не снимая перчаток без пальцев, между коленями и робко кивал, глядя на всех по очереди. Воспаленные веки, порезы от бритья среди пробивающейся щетины.

Купле, с грязным пластырем над бровью, положил локти на стол и уставился на стопку водки, стоявшую на подносе среди мокрых следов от стаканов.

— Ах, как ей здесь одиноко… Вы что-то празднуете здесь, а?

— Это все мои коллеги по работе, — сказал Клапучек. — Вот это — наш повар, этого зовут Бернд, а это Гарри…

Второй втянул носом сопли и протянул руку к пачке сигарет, сдвинув большим пальцем капюшон со лба; ноготь на пальце был сине-черным. Эмиль тут же отобрал у него пачку.

— Стоп, стоп, дружище. Мы так не договаривались.

— Ах, не-е? — Кулле хмыкнул. — А жаль. Что ж так?

Хозяйка приблизилась к столу, скрестила руки на груди и выпятила губки. Позади нее стояло несколько верзил с киями в руках, вытягивая шеи, они глядели ей через плечо на сидящих за столом.

— Эти двое здесь не обслуживаются, всем ясно? Запрет на посещение заведения.

Она указала пальцем на дверь, и Клапучек кивнул.

— Хорошо, хорошо, Рената. Я их выведу. Но по одному-то стаканчику можно? Чтобы они тоже разок с нами выпили? Будь человеком. У меня сегодня день рождения.

Верзилы с бильярдными киями подступили ближе, запах дешевого одеколона усилился. Золотые цепочки, «тюремные слезы»[35], цветные воротнички рубашек поверх тонких кожаных курток. Солнечные очки в густой шевелюре. Хозяйка обвела всех взглядом, посмотрела на пустые стаканы.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Только по одному. А потом я хочу видеть только их спины.

Она прошла к стойке, а Кулле и Атце подняли руки к лампе, захлопали в ладоши; от перчаток полетела во все стороны пыль. Де Лоо задохнулся и уже дышал ртом.

Гарри вытянул у Клапучека зажатую промеж пальцев купюру и поднялся из-за стола. Он слегка покачивался, водка опрокинулась, когда он потянул поднос к себе, и Кулле крепко вцепился ему в рукав.

— Нет проблем, старик. Вообще никаких проблем… — Он медленно поднимал поднос, пока вместо лица не стал виден только коричневый пластмассовый круг с бородой под ним. Послышалось смачное втягивание губами пролившегося на поднос зелья. Его дружок только облизывался.

Гарри направился к стойке, а Кулле с блаженным стоном опустился на свое место. Черные глаза под лохматыми бровями заблестели, и он склонил голову набок, сложил руки перед грудью, как собака лапы, когда делает стойку, и уставился на Эмиля просительным взглядом. Тот поморщился. Но все-таки вытащил из своей пачки одну сигарету «Marlboro» и кинул ему через стол.

— Признавайтесь, может такое быть, что одному из вас пора менять подштанники?

Атце вытянул губы, постучал себе пальцем в грудь и так энергично затряс головой, что его необыкновенно длинные мочки ушей запрыгали. Но его дружок утвердительно кивнул головой.

— Катетер прохудился… — Он облизал сигарету по всей длине. — Послушай, кок. Ты меня слышишь? В твоих голубцах на прошлой неделе было маловато тмина, если позволишь сказать. У них был вкус мокрой мочалки. Честное слово. Что касается капустных голубцов, я большой спец. Нужно класть тмин, и притом не жалеть его. Скажи, Атце, ведь так?

— Чего спрашивать, ясное дело.

Эмиль, мешая карты, наморщил брови.

— Да что ты знаешь про мои голубцы? Разве ты наш клиент, или как?

— Да нет, нет, конечно, — быстро сказал Клапучек. — Это так, из благотворительности…

Бернд взял со стола карты, пролистнул их веером. Дряблое лицо, печальный взгляд.

— Как только представлю себе мокрые штаны, мне сразу дурно делается, — буркнул он себе под нос. — Мой младший брат тоже страдал недержанием мочи, ему было уже четыре года или что-то вроде того, а он все писался в штаны. И моя мать однажды сказала при всех: «Ну погоди, если ты еще хоть раз такое сделаешь, мы отрежем тебе пипку». И все за столом повторили за ней хором, словно эхо: «Отрежем пипку! Отрежем пипку!» Он так напугался, что долго ходил сухим.