Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Нет, – вздохнул генерал. И виновато добавил: – Я почти и не помню его.
– Я подразумевал не воспоминания, а думы. Он своим выстрелом думать нам завещал. Не только близким, а всем русским порядочным людям.
Иван Иванович замолчал, умоляюще, но бегло, искоса поглядывая на брата. Со значением погладил рюмку уже твердыми, недрожащими пальцами, кашлянул выразительно.
– Знаешь, а я мартиролог нашей семье составил. Вот если нальешь еще рюмочку…
Генерал наполнил рюмки, вздохнул неодобрительно:
– Дурацкая у нас семья.
– Не-ет, – несогласно протянул Иван Иванович и мягко, застенчиво улыбнулся. – Извините, ваше превосходительство, но я когда-то кое-что читал, кое о чем думал и кое-что знал. Я закончил в университете и прослушал трехгодичный курс в петербурж… ах да, теперь приказано обрусеть… в петроградской техноложке. Я и в университете, и в техноложке проходил первым номером, я очень старался, Коля, я втемяшил себе в башку, что меня непременно полюбят за мой разум и мои знания. И, знаешь, отчего я пью? Я выжигаю разум самогонкой.
Он торопливо опрокинул рюмку в заросший рот, и генерал отвернулся, незаметно смахнув слезинку.
– Ах, Ваня, Ваня…
– Пролил, – сказал Иван Иванович, перевернув пустую рюмку и дурашливо улыбаясь. – И не хватило на семейный мартиролог.
Николай Иванович молча налил ему еще. Брат, посерьезнев и погрустнев, принял рюмку спокойно, с неторопливым достоинством.
– Начнем с матушки нашей, Коля: ты помнишь ее лицо? Нет, ты был еще очень мал, а я – помню. На ее щеках остались точечки, потому что она упала лицом в землю. Она поклонилась земле за всех нас, потому что была крестьянкой и твердо веровала, что все – оттуда, из земли. А батюшка рухнул навзничь, глядя в небо, как и положено потомку честных воинов, ибо знал, куда должен обращать взор свой человек чести и долга. И эти два последних взгляда наших родителей радугой сияют над нами, их детьми…
– Хороша радуга, – угрюмо перебил генерал.
– Да, не для веселья, а для раздумья, осеняя, а не развлекая. – Иван Иванович важно поднял длинный, сухой палец. – У русской интеллигенции отец – дворянин, но мать все-таки крестьянка, и об этом никогда не следует забывать, ибо в этом сокрыты и ее долг, и ее проклятье. Русская интеллигенция оказалась в ответе за все – от земных нужд до небесных мечтаний, от прошлого до будущего, от чести государства до бесчестия государя. И наша семья – живая тому картина. Пойдем сверху вниз не только потому, что Гавриил старший по возрасту, а потому, что чаша, кою испил он, оказалась самой весомой.
Иван Иванович замолчал. Похмурился, посмотрел на рюмку, окунул язык в водку, но пить не стал и рюмку отодвинул.
– Пей, если хочешь, – вздохнул младший. – Я тебе еще налью.
– Я не пьяница, Николай, – строго сказал старший. – Я болен, я просто очень болен, и тебе вскорости придется отвезти меня в психиатрическую лечебницу. Но продолжим. Итак, лощеный офицер, пшют и фат, фразер и позер в считанные месяцы вырастает до понимания, что не только моя честь есть честь государства, но и бесчестие государства есть мое бесчестие. И, искупая это всеобщее бесчестие, пускает пулю в сердце. Не думай, что я сочиняю: князь Цертелев рассказал об этом Федору. Пойдем далее. Народник, один из основателей коммуны в Америке, принципиальный атеист, чудом не поплатившийся за свои убеждения жизнью, ныне является идеологом толстовства, жрет сено с соломой и уныло проповедует непротивление злу. Как ты уже догадался, я говорю о Василии, совершившем кульбит, обратный смертельному броску Гавриила.
– Ты забыл о Владимире.
– Я помню Володю, но его отважная гибель – иллюстрация к общему, частность, а не сущность. Погибнуть на дуэли за честь девушки – благородство, но благородство естественное, как спасение утопающего, так сказать, благородство масштаба один к одному… Ты помнишь Таю, из-за которой он встал под пистолет? Она мне очень нравилась когда-то. Когда я был влюбчив. – На сей раз он глотнул водки и нервно потер ладонью о ладонь. – Где Тая, там и Маша, а Маша бросилась на бомбу, предназначенную для губернатора.
– В губернаторских санях ехали дети.
– Ехали дети, и Мария закрыла собственную бомбу собственным телом: поступок, характернейший для русской интеллигенции. Сначала мы бросаем бомбы, а потом сами же падаем на них – браво, господа, браво, подобный поступок никогда не придет в голову ни тевтонам, ни галлам, ни британцам. Британцам, сказал я? Тогда впишем имя Георгия, отставного капитана русской армии, командира отряда волонтеров в далекой Африке, павшего в бою от британской пули и с почестями похороненного в столице Бурской республики. Трансвааль, Трансвааль, страна моя… Прекрасные жизни и прекрасные смерти вписываются в радугу, Николай. А вот последующие – не вписываются. Гордая эмансипе Надежда умудряется попасть в ходынское столпотворение, уцелеть телом и погибнуть душой: тоже ведь поэма, брат, да еще какая! А Федор, начинавший едва ли не нечаевцем, а кончивший полным генералом и любимцем покойного государя?
– Его дочь, увы, на каторге.
– Я не исследую второе поколение, брат. У нас еще есть Варвара – не твоя дочь, а наша сестра, – ставшая миллионщицей и ханжой. Я, пропивший родное гнездо, и ты, проигравший свою войну, – что, мало?
– И каков же твой вывод? – спросил Николай Иванович, помолчав.
– Вывод? – Иван Иванович посмотрел на него пьяненькими, красными, слезящимися глазками. – Вывод каждый порядочный человек обязан делать самостоятельно, только выродки и холопы жаждут выводов со стороны.
– Я холоп! – сердито буркнул генерал. – Я жду пенсий и выводов.
– Вывод справедлив, как приговор: путь под радугой приводит к гибели лучших. Оставшиеся преуспевают или спиваются в зависимости от коэффициента собственного достоинства. Вот! – Он неожиданно вскрикнул: – Коэффициент собственного достоинства определяет личную порядочность человека, брат. Эта мысль…
Приоткрылась дверь, в щели показалось озабоченное лицо Фотишны.
– Кричите, а Варвара Ивановна едут. Я вас, Иван Иванович, садом провожу, там калитка есть.
– Да, да! – Старший брат торопливо вскочил, поблекший, растерянный, ссутулившийся. – Прощай, Коля, прощай. Коэффициент собственного достоинства, а?
– Обожди! – Генерал шагнул к шкафчику, достал две бутылки казенной водки и, конфузясь, протянул брату.
2
Как раз в то время, когда прапорщик Старшов зарабатывал пожизненный кашель, его супругу Варвару Николаевну, Вареньку, потянуло на солененькое, слезы и обиды. Из суеверных соображений, мужчин – то есть отца, мужа и бестолкового брата – в эти обещающие странности не посвящали, но женское окружение – сестра Оля, крепыш-подруга Сусанна и прислуга за все (она же домоправительница) Фотишна – обсуждало назревающие
