Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Амбре, – недовольно повторила Варвара Ивановна, усаживаясь. – Как дети? Знаю, что моя крестница счастливо вышла замуж, но после кончины Романа Трифоновича я никуда не выезжаю: на мои плечи легло столько забот. Вы получили телеграмму с поздравлениями?
– И телеграмму, и подарок. Варя очень благодарна тебе.
– Пустяки. Я была одинокой в молодости и оказалась одинокой в старости: сыновья мои не могли выбраться из Парижа из-за боевых действий даже на похороны собственного отца. Странную судьбу мне уготовил Господь.
Николай Иванович сочувственно покивал, отметив про себя, что сестрица-миллионщица называет эту идиотскую войну всего лишь «боевыми действиями» даже в столь горестном случае.
– Письма от них идут ко мне через полсвета. И когда же все это кончится?
Вздох был фальшивым, и генерал разозлился: «Врешь, ты не хочешь мира! Ты хочешь денег, денег…» И сказал весьма недовольно:
– Ты приехала посоветоваться со мной относительно окончания войны? Узнай лучше у Федора: он ближе к царю.
Варвара Ивановна молча полоснула его недобрым взглядом. Достала из ридикюля телеграмму, бросила через стол:
– Прочти.
Генерал развернул: «ДОРОГАЯ СЕСТРА Я СЕМЕЙНОЕ НЕСЧАСТИЕ И НЕТ МНЕ ПРОЩЕНИЯ ВЫСОКОЕ ПРОДАНО МОЧУЛЬСКОМУ ИВАН».
– Он продал наше Высокое?
Николай Иванович нечасто бывал в семейном имении, молчаливо признав, как, впрочем, и остальные, что право прямого владения принадлежит тому, кто там постоянно живет, то есть ушедшему со службы Ивану Ивановичу. Но при этом не представлял, что когда-нибудь дом и сад его детства уйдут в чужие руки. Слишком многое связывало с той землей всех Олексиных, слишком многое…
– Давным-давно, когда ты ходил в начальные классы гимназии, а Иван ее заканчивал, я обнаружила его пьяным. Он только что вернулся от какой-то девки и влез в окно. В старом доме, на Кадетской, который тетушке пришлось продать за долги.
– Я не хожу по той улице, – сухо доложил генерал.
Варвара Ивановна понимающе покивала. И вздохнула:
– Таковы были цветочки. Он, что же, окончательно спился?
– Я давно не видел Ивана: мы крупно повздорили два года назад. Но если судить по этой телеграмме…
Вошла Фотишна. Даже она, фактическая домоправительница, испытывала необъяснимый страх в присутствии Варвары Ивановны Хомяковой.
– Чай подан.
– Сначала дела, – отрезала Варвара Ивановна. – Ступай. – Дождалась, когда Фотишна закроет дверь, пояснила: – Я еду к Мочульскому. Иван продал не только наше имение, он продал наши могилы. Два креста из белого мрамора. Ты помнишь мамины похороны?
– Я все помню, – сказал Николай Иванович. – Даже разговор на веранде. Иван тогда увел нас, младших, но я был старше этих младших.
– Старше тебя был Георгий, – тихо поправила Варвара Ивановна и перекрестилась.
– И тем не менее я помню, как ты ратовала за единство семьи.
Он сказал эти слова без всякой задней мысли: просто с горечью припомнив, что было время единения. Но Варвара Ивановна услышала в них упрек и не просто покраснела, а апоплексически налилась кровью.
– Благодари эту Елену, эту маркитантскую девку, которую твой братец приволок в наш дом: у него всегда была страстишка выискивать непременно что-то самое грязное. Она неплохо отблагодарила нас всех…
– Да при чем тут Лена…
– Непорядочные люди неспособны даже на благодарность, – отчеканила старшая сестра, вставая. – Я – к Мочульскому.
– Елена имела право влюбиться в кого угодно, – упрямо продолжал Николай Иванович. – В данном случае Ивану просто не повезло.
– Я ночую у тебя. – Варвара Ивановна привычно не слушала младших, когда не желала их слышать. – Распорядись доставить мой багаж и, будь любезен, повремени сегодня с обедом.
Она вышла столь стремительно, что генерал не успел встать, чтобы проводить ее. И остался сидеть, слушая, как за окнами зацокали копыта рысаков наемного экипажа. Ему стало грустно и горько, но не из-за свидания с сестрой и даже не из-за выходки спившегося с круга брата, а от воспоминаний. О детстве в этом старом городе, но в другом доме, проданном за долги, мимо которого он старался никогда не ходить, хотя новый дом оказался совсем рядом со старым. А старый продали тогда, когда Хомяков приехал с войны полным банкротом. Варвара, сыграв в Смоленске скромную свадьбу, укатила вместе с ним, и тетушке пришлось выкручиваться самой. А в доме за старшую оставалась привезенная с войны Леночка. Это для Варвары она выглядела маркитантской девкой, а для них – богоданной, живой, черноглазой сестричкой, в которую они все были влюблены – и он, и Георгий, и вернувшийся с боевыми наградами ее спаситель Иван. Только они влюблялись по-мальчишески, а Иван все делал очень серьезно. Он вообще был очень серьезным и основательным: закончил в университете, подождал, пока Леночка подрастет, и лишь тогда сделал официальное предложение. Она приняла его, и полгода они считались женихом и невестой, а потом Лена совершенно неожиданно и необъяснимо уехала из их дома, а Иван начал метаться по службам и пить, пить и метаться, пока из этих двух деяний не избрал одного. Оставил службу и осел в Высоком, а Лена так и затерялась в бесконечных провинциях гигантской империи. Генерал тяжело вздохнул, тяжело поднялся, тяжело захромал в привычный кабинет.
Он открыт дверь и замер: у его стола сидел высокий, худой и, что выглядело абсолютно несуразным, сутулый старик в старомодном поношенном костюме, с костлявой лошадиной физиономией и редкими желтовато-седыми волосами.
– Иван?
– Извини, брат, – потухшим голосом сказал Иван Иванович, который был всего-то на четыре года старше, а уже выглядел стариком. – Ждал, когда наша мегера уйдет. А сюда меня Фотишна провела. Мы не обнимемся?
– Я читал твою телеграмму, – сказал Николай Иванович, обходя стол с другой стороны.
– Понятно. А выпить нет ли? – Иван Иванович зябко передернул плечами, зябко потер руки. – Мне все равно, что дашь, все равно.
– Опять запьешь, Иван.
– Муторно, – тихо и покорно вздохнул брат. – Не на душе, нет. Жить муторно, Коля. Не хочется. Я, наверно, повешусь.
– Дурак, – по-генеральски пророкотал Николай Иванович, доставая бутылку и рюмки. – А ведь был Ваня. Надежда семьи.
– Водка? – Иван Иванович осклабился, обнажая редкие и совершенно уж лошадиные зубы. – Казенная? Хорошо русские генералы живут, хорошо. А я самогоночку пью, мне баба варит. Жалостливая, жалеет меня. – Задрожавшей рукой он схватил наполненную братом рюмку, торопливо выпил, давясь и всхлипывая. – Чудо! Чудо! Самогонка – дрянь, а я, знаешь, как пить приловчился? Я ведь, брат, химик, да, химик. И я самогонку с шампанским мешаю. Папочку с мамочкой, так сказать.
– Перестань ёрничать, Иван, – тихо сказал Николай Иванович.
– Перестал, перестал. – Иван Иванович поспешно покивал головой, сказал вдруг совсем иным, прежним, уж и
