Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

тюрьму в ожидании обычного суда. Защиту его взял на себя сам Перемыслов, и он же через неделю добился для политического заключенного пятиминутного свидания с… невестой.

– У меня нет никакой невесты, – решительно отрекся волонтер, когда за ним явились, чтобы сопроводить.

– Ждут, – лаконично пояснил ко всему привыкший надзиратель.

Удивленный Белобрыков прошел в комнату свиданий, где ему на шею немедленно бросилась синеглазая.

– Дорогой! – И шепотом, деловито, в самое ухо: – Извините, единственный способ увидеться – это объявить, что мы обручены. Если вы согласны, я пойду за вами, как княгиня Волконская.

А вот Мой Сей подпал под амнистию и однажды приплелся домой, волоча перебитую ломом ногу. Он стал седым, ему вышибли все зубы, сломали три ребра, и с того времени вплоть до кончины он уже не переставал кашлять кровью. Шпринца заголосила от счастья и горя, а он прижал ее к искалеченной груди, и глаза его сверкнули, как сверкали когда-то.

– Надежда моя, полиция существует, чтобы ломать ребра, а человек – чтобы говорить правду. И я существую для этого, и мы еще посмотрим, кто кого пересуществует.

Как ни странно, а наибольший ажиотаж возник в заведении мадам Переглядовой. Там энергично выколачивали пыль, мыли окна, чистили, скребли, терли и вытирали под наблюдением неулыбчивой Дуняши. Ее измена Розе Треф и добровольное возвращение в плюшевый рай настолько потрясли хозяйку, что она тут же возвела бывшую девочку в ранг подруги, освободив от трудов обязательных и предоставив право выбора. И Дуняша надзирала за прислугой, девицами и хозяйством.

– Через неделю мы громыхнем, и Розка удавится от зависти! – потирала руки мадам Переглядова.

Через неделю громыхнули. Переглядовой всегда недоставало размаха и фантазии; плюш, красный фонарь да бенедиктин с визгом были пределом ее творческих возможностей, но Пристенье именно это и устраивало. «Абы бабы», – любили говаривать там, и глазки при этом непременно становились маслеными. И еще там любили выражать любовные чувства звучным междометием «гы».

Наконец настал вечер, о котором так мечтала мадам и которого уже с нетерпением ждало Пристенье. Как раз тогда, когда почти во всех домах Успенки отмечался скорбный сорокаднев, жеребчики Пристенья с гиком и ором прискакали в заведение. Ржание заливалось бенедиктином, женский визг перемежался хлесткими шлепками по задам, сальные анекдоты комментировались откровенной похабщиной; это и было верхом эстетических утех Пристенья – все, что выпадало из этой жизнерадостной жеребятины, объявлялось развратом, извращением, совращением и распутством.

– Хорошо гуляем!

Наблюдая за порядком, Дуняша прохаживалась меж гуляющих от столика к столику, от компании к компании, не отказываясь пригубить рюмочку и с удовольствием поддерживая разговоры о недавних событиях. Ее попытались было хватать, тащить и шлепать, но она сумела быстро расставить по местам все отношения. А пьянство продолжалось, кто-то уходил с очередной девицей, кто-то возвращался и снова принимался пить. Крепчали смех, визг, матерщина и разговоры. А Дуняша ходила и слушала, слушала и ходила. И рано утром постучала в дверь домика на Успенке. Сонная Роза открыла и обо всем догадалась с порога.

– Кто?

– Мишка Разуваев, приказчик купца Конобоева.

– Точно?

– Сам хвастал, божился, и Изот подтвердил. Мишка, мол, шкворнем Кубыря убил, и он же гирькой ударил Колю Третьяка в последней крещенской драке. А гирьку в сапоге спрятал.

– Надо бы его заманить хоть в Чертову пустошь.

– В лес меня приглашал. Будто за грибами.

– Вот там мы с ним и рассчитаемся! – Роза крепко поцеловала Дуняшу, и в глазах ее вспыхнул беспощадный, змеиный огонь. – И разыщи мне Сеню Живоглота.

А в заведении еще гуляли. Пили и визжали, матерились и пили, пили и бахвалились. И в самом заведении, и в прилежащих к нему улицах пьяное торжество выплескивалось через край.

Казалось, что и впрямь прав Борис Прибытков и что в первой кровавой схватке Крепости и Успенки победило Пристенье. Но это только так казалось: им ведь неведомо было то, что знаем сегодня мы.

Эпилог

Вскоре после вакханалии в Пристенье бледный молодой человек с докторским саквояжем в руке вошел в дом по Неопалимовскому переулку города Москвы, поднялся на третий этаж и условным стуком постучал в дверь. Ее открыли без вопросов: молодой человек миновал прихожую и остановился на пороге гостиной, по-прежнему держа в руках саквояж.

– Мне надоело стрелять, – сказал он хозяину, шагнувшему навстречу. – Считаю, что заслужил как отдых, так и десять тысяч.

– Вы сошли с ума, Прибытков?

– В саквояже – бомба. – Борис приподнял саквояж. – Десять тысяч, или я выпушу его из рук. Раз…

– Немедленно пре…

– Два.

– Черт с вами! – Хозяин открыл бюро и стал метать из него на стол червонцы и сотенные в банковских упаковках. – Если вы проболтаетесь…

– Цена молчания. – Борис кое-как рассовал пачки по карманам и начал пятиться, все еще держа саквояж на весу. – Расходимся по-мирному, не так ли?

Он миновал прихожую, захлопнул за собой дверь, выбежал на улицу и вскочил в ожидавшую его пролетку с поднятым верхом. Лихач помчался по запутанным Садовым; Борис открыл пустой саквояж и начал складывать в него деньги. Пролетка доставила его на Брянский; Борис сошел, купил газету и сел в поезд. Положил саквояж, устроился у окна с тщательно задернутыми занавесками и раскрыл газету. И первым, что бросилось в глаза, было экстренное сообщение о суде над социал-демократом Белобрыковым: лишение всех прав состояния и двадцатилетняя ссылка на каторжные работы.

А через две недели отставной подпоручик Семибантов, будучи с приятелями на охоте, обнаружил полуразложившийся труп, опознать который так и не удалось (предполагали, что им мог быть исчезнувший из города приказчик купца Конобоева).

– Я исполнила твою волю, солнце мое, но Сеня просил передать, что отныне вы квиты.

Борис с саквояжем в руке стоял на пороге собственного дома: в гостиной сидела синеглазая девушка. Что-то подсказывало ему, что она своя, что тут решительно нечего опасаться, но привычная настороженность (она уже поселилась в нем, сменив безрассудную отвагу, и Прибытков медленно приноравливался к этому новому для него чувству) держала у дверей.

– Это невеста твоего брата Ольга Федоровна Олексина, – сказала Роза. – Завтра Оля уезжает в Сибирь вслед за Сергеем Петровичем. Что прикажешь: чаю или немного закусить с дороги?

– Я за тобою, Роза. Собирайся.

– Куда?

– Все равно, Россия большая.

– Россия большая, любовь моя, но Прославль один.

– Никакого Прославля нет, это мираж. Миф о трогательном единении, гармонии и победе добра над злом.

Говоря, он смотрел на Олю. Смотрел на невесту своего брата, позавчерашнего соперника, вчерашнего друга и – он чувствовал это – завтрашнего врага. И милое девичье лицо сливалось в его глазах с опаленным ликом баррикады.

– Вы говорите так, будто