Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Подождите здесь, – сказал ошарашенный адъютант.
Мигнул часовому, чтоб глаз не спускал, прошел к генерал-адъютанту Опричниксу и строго, по-адъютантски (то есть слово в слово) передал то, что наговорил посетитель в больничном халате.
– Просит заменить его в петле? – Его высокопревосходительство басовито расхохотался. – Значит, сбежал из сумасшедшего дома и категорически требует, чтобы его повесили? Ну и кто он есть после такового деяния? Вот именно! Возвратить в лечебницу, как явно сумасшедшего!
И негодующего Сергея Петровича силой отправили обратно, но заперли уже в более строгой палате. Но напрасно он бушевал и горячился: врачи только радостно потирали руки.
– А вы беспокоились, Игнатий Иванович, – сказал губернатору архиепископ. – Сам генерал-адъютант Опричникс признал нашего протеже сумасшедшим, куда же выше? Выше и светил нет.
Со времен Екатерины Второй в России стеснялись казней. Прятали их подальше от глаз людских, а сообщали заведомо после того, как все свершилось. Громко произнеся приговор, приводили его в исполнение тайно, стыдливо и очень поспешно. И непременно стремились упрятать тела казненных не только от родных и близких, но и от самих себя. Где могилы декабристов или народовольцев? Историки лишь беспомощно разводят руками, недобрым словом поминая традиционную застенчивость палачей.
В силу этой застенчивой традиции приговоренных казнили в глухом, обстроенном безоконными корпусами, дальнем дворе внутренней тюрьмы охранного отделения. При казни дозволялось присутствовать только трем «исполняющим» (а как иначе назвать должность, давно упраздненную, но существующую?); считанной охране под командой дежурного офицера да чиновнику особых поручений, сочетающему в себе власть законодательную, исполнительную и прокурорский надзор. Не допускались даже лица духовного звания и врачи: первые навещали приговоренных до, вторые – после. Мне сдается, что такая повышенная стыдливость была результатом ясного понимания, что именем закона вершится дело довольно гнусное.
Традиция традицией, а крохотный дворик никак не вмешал трех виселиц зараз: две еще как-то втискивались, а третья – ни в какую; чья-то исполнительская голова даже предложила одну из них сделать двухэтажной, но после некоторого размышления сей дерзкий проект отвергли за сложностью исполнения (не виселицы, разумеется, а того, ради чего их создают). И начальство распорядилось «исполнять» поочередно.
– Не выдержит, – сказал Теппо, когда усиленный конвой вывел приговоренных в тесный дворик.
– Не выдумывать! – нервно закричал чиновник для особых. – Выдержит!
Раасеккола пожал плечами, а дежурный офицер зашептал в чиновничье чуткое ухо. Чиновник громко переспросил: «Да?» – и с сомнением оглядел финна.
– Сколько весишь? Пудов шесть?
– Семь, – уточнил Теппо.
Начальство вновь зашепталось, посматривая то на виселицу, то на негабаритного смертника. («Плотник не предусмотрен…», «Умеет…», «Позвольте, это же чушь какая-то!», «А что делать, если не предусмотрен?..» – доносились отдельные фразы.) Потом чиновник распорядился:
– Выдать Дровосекову топор, гвозди и доски для укрепления собственной виселицы. Остальных исполнять поочередно, пока идет укрепление.
Принесли приказанное. Теппо буднично застучал топором, неторопливо и основательно, как истый мастер с Успенки, усиливая созданную жандармскими дилетантами конструкцию. А Гусарий Уланович крепко обнял Амосыча:
– Прощай, братец. Не посрамим?
– Не посрамим, товарищ поручик.
Гусарий Уланович взобрался на шаткую доску и встал под петлей. Он хотел сам надеть ее на себя, но ему не дали, а, исполняя неизвестно кем утвержденный церемониал, связали за спиной руки и натянули через голову саван. Из-под него донеслось негодующее: «Я не трус, генерал Лашкарев!..» – но исполняющие уже накинули петлю поверх савана. А Теппо все тюкал топором.
– Вышибай! – приказал чиновник.
Вышибли доску, и отставной поручик в длинном саване задергался, затрясся, закачался; веревка натянулась, как гитарная струна, а виселица угрожающе заскрипела. Теппо прекратил работу и перекрестился, ожидая, когда остановится страшный маятник по соседству. На него кто-то прикрикнул, и он снова старательно застучал топором.
– Запаздываем. – Чиновник посмотрел на часы. – Снимайте первого, исполняйте второго. Ты скоро там, Дровосеков?
– Укосина, – пояснил Теппо.
– Ну, давай, давай, не задерживай. Надо, братец, совесть иметь.
Тем временем тело в длинном саване вынули из петли и отнесли к наглухо закрытым воротам. Теперь исполняющие устанавливали на помосте доски, которые потом полагалось вышибить. Доски почему-то никак не устанавливались, исполняющие нервничали. Амосыч ждал, а Теппо приколачивал последнюю укосину. Наконец доски уложили. Евсей Амосыч сказал: «Прощай, Степа!» – и пошел к виселице, и тут вдруг страшно закричал дежурный офицер:
– Сидит! Сидит! Оно сидит!
Все оглянулись: у ворот, опершись спиной о запертую створку, сидел белый саван, только что вынутый из петли. Сидел и хрипел, то ли пытаясь что-то сказать, то ли просто вздохнуть.
– Исполнить его! – дико заорал чиновник, тыча рукой в белый призрак. – Исполнить на месте! Исполнить!
– Прикажете из?.. – спросил белый, как саван, офицер.
– Из! Из! Из!
Дежурный офицер подбежал к укутанному в смертное, хрипящему Гусарию Улановичу и, вытащив револьвер, начал в упор расстреливать его. Офицерская рука плясала, смертник хрипел и бился, белый саван быстро окрашивался кровью, и все замерли: даже Теппо перестал махать топором. А Амосыч, свирепо выругавшись, сказал с горечью:
– Ну куда вам державой-то управлять, когда повесить по-людски не можете? Эх, недотепы!
Евсея Амосовича Сидорова и Теппо Раасекколу повесили без неожиданностей: укрепленная укосинами виселица выдержала семипудового финна, и веревка не лопнула под Амосычем при повторном испытании на разрыв. Три тела – одно в окровавленном саване – были тайком вывезены и где-то столь же тайно зарыты. А вся история с нелепой казнью неведомо как выпорхнула из глухого дворика, с чудодейственной быстротой став достоянием города. И Петр Петрович Белобрыков, утирая слезы, отметил:
– А все же от пули погиб мой поручик. Значит, есть высшая справедливость, господа, и палачам воздастся сторицей.
Воздаваться начало раньше: по всей империи прокатились волны забастовок, протестов, митингов и демонстраций, захвативших не только рабочих, студентов да социалистов, а буквально все население всех классов и состояний. Не одни лишь нелегальные да полулегальные, но и вполне респектабельные газеты напечатали сообщения о мрачных событиях в глухом дворике внутренней тюрьмы. Ряд иностранных газет – в Германии, Австро-Венгрии, Франции, Англии, США – перепечатали эти статьи под заголовком «Зверства палачей XX века», снабдив их уничтожающими комментариями. Неприятный инцидент как бы поджег бикфордов шнур; взрыва, правда, еще не последовало, но предвзрывная вспышка оказалась устрашающе ослепительной. Отмалчиваться стало уже немыслимо, и правительство вынуждено было даровать народу своему некое подобие конституционных свобод, отменить военное положение, объявить амнистию и снять ограничения вроде запрета на зрелища и игрища. Генерал-адъютант Опричникс тихо уехал в столицу, а город Прославль торжествовал первую, пусть маленькую, но победу над самодержавием. Сергей Петрович под амнистию не подпадал, но, поскольку военно-полевую спешку отменили, мог не считаться более умалишенным и был переведен в обычную
