Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

В текущий момент я могу в колхозе и не работать. Пчелы на все сто процентов прокормят. Хоть сегодня, хоть завтра пошлю Мишку Манзырева куда подальше.

– Который раз слышу, как послать собираешься. Что-то долгие сборы у тебя, сват.

– Неразумный у тебя ум, потому как женский. Не Мишка меня на работе держит, а моя высокая сознательность.

– Ну, загремел-поехал…

Без таких споров не обходилась почти ни одна встреча бабушки с дедом. Уж в привычку вошло корить друг друга неизвестно чем. Споря, бабушка намыла две тарелки ягод, одну залила медом, другую сметаной.

– Собирайтесь все за стол…

Вкусны спелые ягоды, что с медом, что со сметаной – объедение. Все на какое-то время умолкли, только было слышно постукивание ложек о край тарелки. Первой вышла из-за стола бабушка. Глянула в окно на закатное солнце:

– Господи, скоро на дойку. Как подумаю про нее, так заболят, замозжат мои руки-крюки. Скоро совсем откажут. – Бабушка пошевелила пальцами, разглядывая их, вздохнула: – Тебе, Степан Терентьевич, ягод сейчас отсыпать?

– Нет, пока не надо. Может, сам раз-другой в лес сбегаю. А тебе, сватья, пора бы сменить работу. Сколько лет в доярках…

– Сменила бы… Но тут я, считай, дома. Вот подрастут ребята…

Панкратка вспомнил о своем решении бросить школу. Невольная жалоба бабушки укрепила его в этой мысли. Сказал:

– Просись на другую работу. В школу я больше не пойду, так что…

– Домовничать будешь?

– Не-е, пока в лес побегаю. А зимой… Зимой вместе с дядей Ефимом шорничать стану, ичиги, валенки подшивать.

– Оно ладно бы так-то… – Бабушка задумалась. – Всем бы нам полегче стало… Да как не будешь учиться-то, когда другие учатся? Придумали, идолы, до женитьбы в школе держать! А зачем? Кто в начальники хочет – пусть сидит хоть до седых волос. А нам-то зачем?

– Вредные у тебя рассуждения, сватья, – вскинулся дед. – Темнота и невежливость глаза застилают. Почему бы нашему Панке в начальстве не быть? Возьми Яковлева. Он кто? В такой же избе вырос. Теперь возьми меня. Будь у меня грамота, какую сейчас дают, я бы и на месте Манзырева, и на месте Яковлева сидел.

– На двух местах сразу? – уколола его бабушка.

– Ну, как с тобой говорить, Фетинья Васильевна? – расстроенный дед скрутил папироску, пыхнул дымом.

– Ты что, антихрист, делаешь?! – закричала бабушка. – Прямо под божницей дымом богопротивным пыхаешь! Ухват об шею обломаю!

Дед быстро смял папироску, бросил ее к порогу, придвинулся к Панкратке:

– Ты меня слушай… И знай: я вас буду под зад толкать, в затылок подгонять, а в люди выпихну. Вы у меня, может, повыше самого Яковлева подыметесь.

– «Яковлев, Яковлев», – передразнила его бабушка. – Попал на язык. А что он, твой Яковлев? Не шибко высоко летает, ежели лучше Христи бабу углядеть не смог. Христю я не хаю, доброту ее не забуду, молюсь за нее, как умею, а все ж таки…

Дед перебил ее:

– Был я у Христи, сватья.

– Зачем?

– Обыкновенно, зашел проведать, чайку попить.

– Господи, и что ты за человек! – бабушка удивленно покрутила головой. – Всюду влезешь. – Усмехнулась: – Или тебя сам Яковлев пригласил, чтобы посоветоваться, как дальше дела вести?

– Он в отъезде был. А Христя обрадовалась. Квартира у нее большая, на комнаты разгороженная. Целых три комнаты, а еще и куть, по-ученому, значит, кухня.

– Куда им столько, двоим-то? Лишняя уборка.

– У нее чистенько – ни пылинки, ни соринки.

– Так и должно быть. Христя – бабенка обиходливая. Ну и как она, довольная? Не шибко нос вверх задирает?

– Нисколько… Про всех, про все выспросила – что да как? Но чудная… Слушает меня, а лицо такое, будто слезу пустить хочет…

– Экая дуреха! – возмутилась бабушка. – Живи, радуйся, раз бог счастье-удачу послал, так нет же… Что за бабы нынче пошли? Слышал, должно, Варвара-то Ефимова насовсем укатила в город. Ну не вертихвостка ли? Покалеченного мужика бросила. Своего родного мужика…

Для Панкратки это была новость. Надо наведаться к дяде Ефиму.

Пойти удалось уже в сумерках. Кое-где зажглись огни, но окна в доме дяди Ефима смотрели на улицу черными стеклами. Однако дверь была не заперта. Она со скрипом приоткрылась, и Панкратка в нерешительности остановился на пороге. В избе было совсем темно, виднелись только серые прямоугольники окон.

– Кто там? – послышался из темноты голос Ефима.

– Я это, Панка Трофимов.

– А-а…

Не было в голосе дяди Ефима ни радости, ни обычной приветливости.

Чиркнула спичка, огонек, сделав полукруг, ткнулся в фитиль лампы. Желтый круг света расплылся над столом, заискрился на стекле бутылки и граненого стакана, плеснулся в лужице рассола, выплывшей из-под соленых огурцов. Из темноты, елозя локтями по клеенке, нависая над столом крутыми плечами, выдвинулся дядя Ефим.

– Ну, что там стоишь, проходи, – тем же неприветливым голосом сказал дядя Ефим. – Или по делу? Так для дела я сейчас не гожусь, Панка.

– Просто так зашел. Ягод свежих тебе принес. – Панкратка поставил на стол туесок, сел на лавку.

– Спасибо. А я с работы… Сижу вот, думаю. Тоска – скребнем по сердцу… Стерва, сука меделянская! – Потянулся к бутылке, налил стакан. – Хорошо, что ты пришел, Панка. Все живая душа. – Выпил, не притронулся к закуске. – Мы иной раз дивимся – откуда берутся разные христопродавцы-предатели? До войны такая ласковая да обходительная была. Паскуда! Теперь прикинь, Панка, за что кровь пролил, ног лишился? За то, выходит, чтобы эта змея подколодная куражи надо мной устраивала. А? – Он откачнулся от стола.

В глазницах его залегли густые тени, не стало видно глаз, губастое лицо показалось Панкратке совсем незнакомым. Страшась чего-то, не зная, как и чем помочь дяде Ефиму, попросил:

– Не надо так!

– Обидно же, Панка! За всю свою жизнь обидно. Но ты верно говоришь – не надо. Меня фашисты угробить не могли, а чтобы эта коза рогатая – да ни в жизнь! – опять навис над столом, маленькие глаза смотрели хмуро и осмысленно. – Я еще чуточку выпью, а? Чтоб душа остыла… А?

– Ну выпей, выпей…

– Хороший ты парень, Панка. И отец у тебя был подходящий… Нет, ты верно сказал! Сколько там осталось… Совесть надо иметь, которые вернулись… Ты на меня надейся, Панка.

Уходил от него Панкратка с тяжелым сердцем. Что бы там ни говорил дядя Ефим, а жить ему будет худо. В конюховской целый день, считай, один. И дома один. Если бы можно было работать с ним… А почему? Бабушку уломать нетрудно. Дед поговорит-поговорит и успокоится, про одно и то же ему говорить надоест. А мать… мать поперечить не станет, не такой она человек…

Чем больше думал над этим Панкратка, тем обширнее становились его замыслы, тем с большим