Распознавания - Уильям Гэддис

отвечал угрюмым ворчанием о евреях и земной тщете да цитировал книгу Книги Екклесиаста, Альфонса Лигуори и Папу Пия IX. Поскольку в действительности бдительные федеральные агенты схватили его не за то, что он подменял грубые черты Эндрю Джексона на двадцатидолларовой банкноте своими, как утверждал один далекий таблоид, до ответа на эти беспочвенные поклепы господин Синистерра не снисходил. Но, как и любого чуткого артиста в горниле неблагожелательных критиков, его все же немало уязвил отзыв на собственное творчество, данный на передовице «Ежемесячного национального определителя подделок» («Нос на портрете Джексона вышел картошкой по причине жирного контура переносицы…»); и вскоре после этого, пока страсть к анонимности подпитывала врожденную скромность средь стен Злых Щелей, он решил поставить поистине высокую планку превосходства для будущих работ, чтобы завистливые критики более никогда не посмели напасть на их автора. Смятение Синистерры из-за смерти пассажирки было неподдельным, а раскаяние — искренним; и все же он не разглядел связи между этим случаем, находившимся в руках Божьих, и карьерой, лежащей в его собственных. Уже скоро он в поте лица гравировал стальную пластину в тюремной мастерской, выпускавшей номерные знаки.

В отсутствие хотя бы одного созвездия ночное небо могло бы показаться пустым тревожному оку греческого навигатора, ищущему Плеяды, чье осеннее исчезновение предвещало завершение судоходной поры. Плеяды зашли, когда «Победа Пердью» еще находилась в море, но сейчас их никто не искал — галактику солнц столь удаленную, что наше на таком расстоянии заходило бы и поднималось неувиденным; созвездие, чей заход знаменовал празднества тех, кто лежит в могилах от Ацтекской Америки до Японии, вел друидов к их наимрачнейшей тайне преобразования мира, приводил в Персию месяц Мордад — и ангела смерти.

Ниже, словно созвездие, чьи выстроившиеся звезды лишь тщатся описать фигуру, наложенную на них тиранией античного воображения, где Арго в южном небе виден лишь внутреннему оку чужой памяти, корабль на фоне безбрежного моря ночи оставил силуэт, доносящий совершенство тому же глазу, в котором и самый истлевший и измученный остов обрел бы чистые линии изящества сверх расположения своих огней. «Звезды не все его ярки, из них ни единой не видно меж его мачтой и носом, и весь он в предутренней дымке»{5} — такой шла «Победа Пердью» в водах у Альхесираса, и, подобно Арго, кто теперь отличит мачту от носа? Велу — от парусов? Карину — от киля?{6} где он пришвартован к южному небесному полюсу — и к концу похода за золотым руном.

Той холодной ясной ноябрьской ночью вдовец отплыл на лихтере с багажом на один предмет больше, нежели в начале пути. Гвайн не разрешил похороны в море. При входе в испанский порт его ждали тяжкие испытания, в основном связанные с предметом, записанным как «Importacion ilegal de carnes danadas»[3], — испытания, преодоленные лишь благодаря круглой сумме, покрывшей штраф, пошлину, акцизы, сборы, подати и дозволение архиепископа, поскольку тело было явно еретическим по происхождению. Наконец громоздкий мешок закрыли в ящике из красного дерева, который Гвайн покатил на телеге по стране в поисках подходящего для его захоронения места.

Наконец на возвышенности за деревней Сан-Цвингли, выходящей на каменистую равнину Кастилья-ла-Нуэва, Камилла Гвайн обрела приют за оградой рядом с другими платежеспособными жильцами — после церемонии, которая лишила бы ее пращуров кальвинистского самообладания и могла бы устрашить ее собственную протестантскую сущность» кабы она еще дышала, чтобы возразить. Но ничего неподобного не случилось. Ящик лег на свою высокую полку в boveda[4], не удержанный роптанием, что могло подняться среди верных вокруг, потревоженных появлением еретического гостя в краю, где даже прокаженных сжигали или хоронили обособленно из страха, что они заразят своей болезнью мертвецов. К вечеру ее присутствие уже стало родным, безнаказанным средь увядших цветочных подношений и венков из бус или металла, средь битых стеклянных фасадов и шатких икон, имен замысловатей ее собственного, фотографий под стеклом, средь многочисленных детей и пустых дожидающихся отделений, покуда хранящих колотые вазы или сломанные метлы. По соседству с фотографией косоглазой девочки в длинных белых чулках Камилла осталась лежать с раскинувшейся у ее ног Кастилией, чья суровая гладь равнин столь же безразлична к воспоминаниям о происходящем на ней, что и гладь моря.

Тогда преподобному Гвайну исполнилось сорок четыре. Это был человек выше среднего роста, с редеющими и седеющими волосами, полноватым и пунцовым лицом. В его одежде, хотя и предписанной мрачной расцветки, чувствовалась некая примесь, с самого начала тревожившая его начальство. С возрастом дыхание Гвайна все свежее обдавало тмином, чьи семена часто применяются для придания вкуса шнапсу, а глаза то сияли с пристальным интересом к насущному делу, то взирали куда-то далеко, за пределы границ времени. К тому моменту он обрел внешность человека, дожидавшегося того, что произошло уже давным-давно.

Юнцом в новоанглийском колледже он изучал романские языки и математику, специализируясь на классической поэзии и антропологии, — его семья все эти предметы считала безопасно заунывными, поскольку язык — подобающая для студента область, и ничто не предлагает менее плотскую картину мира, чем стереометрия. Антропологию они считали лишь изучением старых костей да измерением голов язычников; а что до классиков, редко кто заподозрит в вольностях Менандра («Шагал походкой вялой и изнеженной, В одежде до пят, дыша благоуханьями…»{7}). Вечерами Гвайн запирался с Фомой Аквинским либо возводил с Роджером Бэконом прочные геометрические доказательства существования Бога. Шли месяцы и затем годы в школе богословия и семинарии. После он странствовал среди примитивных культур Америки. Занимался миссионерством. Но с самого начала не умел успешно убедить своих подопечных в ответственности за совершенный в начале Творения грех, который, как они его понимали, они были готовы и способны (уж очарования для этого у них хватало) повторить сами.

Не лучше удалось убедить прихожан и в том, что ради их спасения какой-то человек умер на дереве: один старый индеец, если Гвайн перевел верно, назвал это «ужасным самомнением». Преподобный записал на свой счет немного обращенных, и то обычно женщин, калек да еще одного человека на пороге между этим светом и тем, принявшего рай, как дети соглашаются на поездку в незнакомый парк развлечений. Хотя один бывалый старый воин заявил, что обратится лишь с той гарантией, что попадет в описанный Гвайном задорный ад: вот это больше похоже на место для мужчины; а услышав о кровавых достижениях сего рьяного кандидата (заодно предложившего для пущей уверенности добавить в свою коллекцию и скальп наставника), миссионер заверил, что ему