Евгения Демина - Хозяйка мельницы

Балт не дождался ответа и спросил снова.

— Устье севернее, — опомнился Аскольд. — Мы правильно идём. Вон трава копытом примята, ветки в ту сторону заломаны, и волос конский на них повис. Здесь до нас уже побывали. Неужто конными?

Сами варяги вели лошадей под уздцы. Они и не нужны им были, и морем везти нелегко. Но у местных славян пеших мало уважали. Князь хвалился своим табуном, знать ему уступать не желала. И в подарок древлянскому конунгу, чтобы посрамить всех нарочитых,[17] Аскольд вёл кипенно-белого тонконогого семилетка, сторгованного за янтарь у сарацин.

Миновали поляну, пропахшую гарью, с недавним кострищем, потом перелесок, с пушистым папоротниковым дном, широкий луг, протоптанный подковами, и вышли на дорогу. Ингвар и Эрик, и ещё некоторые, сразу вскочили в седло. Аскольд, чтобы не отставать, седлал своего игреневого. Харальд успел насобирать орехов и на ходу делил добычу. Над доверху полной шапкой склонились три головы: рыжая — Харальда, льняная — Баюса и тёмная — ятвяга Ольгерда. Приходилось следить, чтобы к ним не добавилась пегая — Хильдико. Воины-то, может, и не тронут валькирию-вещеницу. Но девице в шестнадцать лет мало ли что в голову стрельнёт. Аскольд хоть и уважал своих воев, таких женихов сестре не желал. Ятвяг дичился и плохо понимал язык. Баюс был просто страшен: с багровой залысиной от ожога и бугристым следом на щеке. Харальд был красив: рождённый осенью, взял он от этой поры всю красоту — белокожий, огненно-рыжий, голубоглазый. Аскольд отдал бы ему любую пленницу, и она бы не оплакивала судьбу, любую девушку — но не сестру.

Кто-то повис у него на стремени. Аскольд дёрнул ногой. Под подошвой ойкнули. Это была девица, немногим старше Хильдегарде, рослая и румяная как солнце.

Варяги дружно заглянули ей за спину: не полая ли.[18] Девушка на всякий случай тоже обернулась. Ингвар фыркнул. У неё покраснели уши.

— Гой еси, князь варяжский, — робко начала она. — Подвигами военными на века прославься…

— Что ты хочешь, девушка? — с улыбкой спросил конунг и поймал за плечо Хильдико, скользнувшую из-за крупа и поигрывавшую секирой.

— Рассуди меня с сестрой. Досталась мне мельница на реке, хороший доход приносит, и людям в округе далеко не ездить. А сестра моя хочет мельницу отобрать и сломать. Помоги мне.

— Я должен выслушать и твою сестру тоже. Приходите вдвоём, рассужу вас.

Он не спрашивал, почему она обращается к иноземцу: его здесь знали, а князь Ростислав мог её и прогнать. И Аскольд бы его понял: много он видел таких сестёр, что после смерти родителей грызли друг друга за хутор.

Девушка тяжко вздохнула:

— Если сестра моя сама придёт, то быть беде…

— Хочешь, попрошу за тебя вашего конунга? Мы к нему как раз едем.

Девица помяла передник:

— Не надо. Знаю я ваши прошения. Под первым кустом.

Развернулась и ушла, только прялка блеснула за поясом.

Ингвар снова засмеялся.

— Дурочка, — отмахнулся Аскольд.

Сзади тоже раздался смех. Хильдико ловила ртом орехи. Брат повернул коня и подхватил её под мышки. Она даже не рассердилась — слишком уж весело было. Только ногу перекинула, чтобы боком не сидеть.

— Дорогу уступи! — крикнули издали.

Четверо всадников неслись на варягов.

— Места мало? — старый Ульф, последний в отряде, и не подумал подвинуться.

Один славянин, ещё безбородый, щёлкнул кнутом. Поднялась пыль. Лошадь под ним заплясала.

Аскольд постучал по белёному[19] щиту:

— Мы с миром вообще-то, Светозар Ростиславич. Уйми своего младшего.

Светан цыкнул на брата. Тот не отступил.

— Он тебя откуда знает?

— Не помнишь меня? — Аскольд снял шлем.

— Я сам тебя еле узнал. А ты от них что-то хочешь. Ты-то их узнаёшь?

— Отчего же нет? Вон Братислав. Вон Святополк. А Владко что?

Четвертый всадник угрюмо ссутулился и смотрел на поводья.

— Да разбудили невовремя. Случайно. Не весь, видать, воротился. Ничего, дома доспит. Пожалуйте, гости.

— Ты скажи, ты отцу брат названый?

— Да.

— Нам, значит, дядя…

— Ну положим.

— Так присоветуй, дядя, как нам сестреницу замуж сбыть?

Аскольд только плечами пожал.

— Что тут думать? Сосватали — и всё.

— Сватали. Не пошла. Говорит, хочу быть братниной сестрой, не мужниной женой…

Игреневый Аскольдов и гнедой Светанов разве что стременами искры не высекали. Древлянин ехал внаклонку — поближе к конунгу. Хильдико думала: свалится или нет. Она снова шла сзади: брат её с седла согнал. Аскольд как-то сник. Про Рогнеду услышал. Хильдико её не знала, только помнила: брат к ней сватался, но ничего не вышло. Когда спросили почему, завоеватель, которому восемь племён по Даугаве платили дань, мялся и бормотал что-то несуразное. Хильдико от него ничего не добилась, только узнала, что невеста теперь — младшая сестра Рогнеды. В ту пору ей было всего тринадцать, и уговорились подождать до семнадцати. Четыре года прошли, и брат прибыл за обещанным.

— Конечно, тут она хозяйка. Хотела одна батьку на себе женить, так пригрозила всех детей передушить. Так и живёт полюбовницей. Хороша, знаешь. Грива бурая, яркая, так и кольцами… А сама-то белая, вздохнёт — как опара колыхнётся…

— Твоя-то как?

— Моя? Моя три раза скидывала. Мы уж бережём её всяко. Доносила бы, что ли. Двадцать третий год, а дитяти не прижил. Обидно знаешь как.

Аскольд знал. Они были ровесники.

— Другую не возьмёшь?

— Жалко. Она хорошая. Тихая.

Светозара женили в шестнадцать лет, и про жену он говорил всякий раз разное. То плевался, то жалел. Седьмую зиму вместе, а всё не притерпится. Седьмую зиму… Может, уж надоела?

— Ты-то как живёшь?

— Да так… Поморян в войско взял. Ятвяга даже.

— Не боишься?

— Нет. Надёжные. И сюда взял. Вон те, с орехами, видишь? Обожжённый — летголец, рядом — ятвяг. Ещё те двое — тоже с Даугавы.

— Это Двина-то по-нашему?

Перед Хильдико то сшибались, то расходились белесый и чёрный хвосты. Справа от девушки ехал молчаливый Владко и как будто спал с открытыми глазами. Хильдико подмигнула. Так. Чтобы развеселить.

— А свои что, не идут?

— Откупаются. Ну и пусть. Тетиву не натянут — где это видано?!

— То есть как?

— А так. У меня сестра её — одной левой, а эти…

— Сестру всё с собой возишь?

— Пока не выдам.

— Что, как наша?

— Нет, она мужчин не чурается, — на всякий случай глянул назад. — Но уж больно тяжело с ней, не всякий выдержит.

— Дела… Да они вообще сейчас измельчали. Знаешь, как теперь в возраст входят? Не знаешь?

— Ну как?

— Боронят.

— Что?

— Вот и я тоже: что? Ну скотина-то посвятится. А парень? И чего они умеют после этого…

— Ну твои-то не так?

— Да батька сам скорей под борону ляжет. Он через это с матерью ругался… Она всё «не дам», «не дам» — чего боялась?

Остальные княжичи в разговор не мешались: при старшем брате слова не вставишь. Братислав-Булгарин чуть отстал и поравнялся с Ингваром. Святча пристроился рядом. Варяг оказался вполне себе дружелюбным и по-славянски понимал, хоть в их землях впервые.

Княжий терем стоял на окраине, почти не видный за частоколом. Только причелины[20] цвели резьбой поверх черепов. С крыши самой высокой клети смотрела конская голова.

Княжеские сыновья поколотились в ворота. Долго ждали. Наконец грохнул засов, трёхпалые скобы размахнулись, обнимая тёкшую в зев толпу. Щёлкнул затвор: зверь заглотил свой хвост. И накрылся крылом-засовом.

Братья спешивались. Викинги остановились. Терем стоял на сваях: река близко, места болотистые, да и не пристало князьям пыль утаптывать. Крыльцо было ступенях о семи — обточенных и отглаженных обувью и без обуви. Прищурилось оконце, встопорщились наличники и полотенца.[21] Из-под бока выглядывали конюшни и овин. Со всех сторон набежала челядь — встречать. Последним вышел князь.

Сухой, поджарый, тёмный с лица. Сыновья были все в него.

Стремглав по ступеням, точно к земле пристилаясь, украдчивым волчьим ходом. Обнял побратима, дивился подарку.

— Вишь ты, лёгкий какой. Да в полной сбруе… Угодил, Аскольдушка, угодил… Объезженный?

— К седлу приучен, а к новому хозяину так и так приучать.

— Добре. Будет чем заняться. А то мы в степь давно не ходили. Там всё аланы да булгары, поляне с ними знаются… Сшиблись мы пару раз, долго раны зализывали… Вено,[22] значит?

— Погоди, остальное на свадьбу будет.

— Ого, да вы ещё с возом! Что ж не по реке?

— Обмелела река. Лето сухое.

Глаза у князя как пещоры чёрные, а в глуби костерки, а вокруг лешанята прыгают. Достают пламена до Аскольда, обжигают.