Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Пальба в городе отрицательно сказывается на желании и возможностях.
Тут грохнул второй залп; поручик разделил роту, отправив половину на Верхнюю улицу, а со второй половиной явившись в распоряжение жандарма, воодушевленного грохотом, собственным рвением и полным молчанием неприятеля.
– В последний раз приказываю… Раз! Два!.. По баррикаде, дружно… Залп!
Громыхнули и по баррикаде с тем же успехом: пули гулко били в пустые бочки и бессильно замирали в мешках с песком. И никто не появился, никто никуда не побежал, а главное, зачинщики не торопились на свидание с господином полковником. Слегка обескураженный этим несветским поведением, жандарм снял фуражку, размашисто перекрестился на купол мечети и сказал сорванным голосом:
– Командуйте общий штурм, поручик.
И тут возникла небольшая заминка, поскольку к этому времени поручиков оказалось двое. Любитель наград обладал тем преимуществом, что прибыл на место сражения первым, но зато любитель афоризмов имел утвержденное государем старшинство в чине и исполнял обязанности командира роты, а не замещал такового на время болезни.
– Извините, Степан Сергеевич, но я получил полномочия от капитана Куропасова.
– Пардон, Григорий Никанорович, как старший в чине…
– Извините, но мне ясна обстановка…
– Пардон, но я никому не позволю узурпировать…
Знакомая картина для любого прославчанина: мы можем с радостью и даже с приплатой отдать права первородства и вдруг начать дуться, обижаться и лелеять права служебные из-за сущего пустяка. Увы, это местничество, это вечное выяснение, кто первым сказал «э!», есть черта природная, обусловленная, как я полагаю, особыми сквозняками, свойственными городу Прославлю со дня основания его.
– Извините, но…
– Нет уж, это вы, пардон, но…
– Но я уполномочен своим командиром…
– …Обладая старшинством в чине и являясь таковым и в должности…
– Господа офицеры, я приказываю! – багровел жандармский полковник. – Когда враг не сдается, его…
Не столь важно, что он хотел этим сказать, сколь то, что два поручика настолько взаимно разобиделись, что, повернувшись спиной к жандарму, а заодно и к баррикаде, направились выяснять отношения с глазу на глаз. Полковник в отчаянии сунулся было к солдатам; те глядели преданно согласно уставу, но согласно тому же уставу и бровью не повели, поскольку их собственные командиры никаких команд не подавали.
– Ваше высокоблагородие, да там, за рухлядью, поди, и нет уж никого, – сказал немолодой, но старательный жандармский унтер. – Разбежались они, поди, после первого залпа. Дозвольте с охотниками…
– Вперед, братец! – с облегчением выдохнул полковник.
Двадцать два братца – в голубом, серо-полицейском и даже в цивильном – с револьверами в руках решительно двинулись к баррикаде. Когда до нее оставалось шагов пятнадцать и полковник уже начал радостно улыбаться, репетируя про себя ту ядовитую, полную горького сарказма и убийственного остроумия фразу, которую он непременно должен был сказать сейчас идиотам-поручикам, молчаливая преграда вспыхнула вдруг короткими огоньками и сухая револьверная дробь рассыпалась в воздухе. Шестнадцать братцев с непостижимой быстротой очутились за углом ближайшего сарая, трое ринулись в разные стороны, а еще столько же уже и не рыпались.
– Сидят, ваше высокоблагородие! – прохрипел унтер, прискакавший на одной ноге. – Дозвольте в лазарет, как я есть раненный на службе государю императору.
– Господа офицеры! – в отчаянии закричал жандарм. – Это что же такое, господа? Не заставляйте меня писать на имя его высокопревосходи…
Он обнаружил поручиков возле бочки, на днище которой старший в чине ловко метал карты.
– Штосс, – пояснил он. – Соперник загадал на двух брюнеток.
– На Розу Треф и Гесю, что у мадам Переглядовой, – вздохнул младший. – Если повезет, я командую всеми армейскими силами. Кстати, полковник, кто это стрелял сейчас? Маневрируете, что ли?
Так обстояли дела внизу; полурота же, приведенная фельдфебелем на Верхнюю улицу, невероятно вдохновила застоявшихся жеребцов Изота: толпе, то бишь сходбищу, потребны не командиры и вожди, а сила и безнаказанность. Пристенковские жеребчики поперли на баррикаду, едва завидев солдат; фельдфебель и Изот благоразумно отстали, почему и сохранили свои жизни: защитников было очень мало, но Сергей Петрович заранее приказал стрелять только прицельно.
– Толпу можно остановить двумя способами: либо залпом на авось, но залп должен прозвучать впечатляюще, либо огнем наповал – по самым шустрым и горластым. Это наш способ, а поэтому прошу заранее выбрать цель и стрелять без промаха: времени на перезарядку нам не дадут и в живых, судя по всему, не оставят.
Из пятерых защитников промахнулись двое: неопытный Вася, рванувший спусковой крючок, и многоопытный отставной поручик, наделавший своим древним оружием много дыма и шума. Прибытков и Белобрыков уложили своих мгновенно, а Коля чуть завалил ствол: его жертва корчилась на земле и орала.
– Эй, банда! – крикнул бурский волонтер. – Заберите раненого. Даю слово, что не будем стрелять!
Трое доброхотов, пригнувшись, добежали до подбитого, волоком оттащили за угол.
Борис презрительно усмехнулся:
– Играем в благородство буров, Сергей Петрович?
– Никогда не берите на вооружение жестокость, Борис Петрович. Революция должна быть милосердной.
– И особый урок милосердия нам преподала Великая французская революция на примере, скажем, мадам Ламбаль, не так ли?
Коля не принимал участия в диспуте. Молчал, невпопад улыбался и скверно стрелял, потому что никак не мог выбросить из памяти клумбу с георгинами. «Жаркая ты моя, – думал он, тихо улыбаясь. – Наплевать нам на батюшку: жена ты мне перед Богом, и увезу я тебя по-цыгански, если старик заартачится… А с другой стороны, может, я насильник? С одной стороны, она не отбивалась и целовалась, а с другой – ревела белугой: это как понимать? И может, послать Бориску на переговоры с чертовым мельником, когда окончится вся эта заварушка?..» Понятное дело, что при таких мыслях было совсем не до прицельной стрельбы, и Коля регулярно заваливал ствол, виновато посматривая при этом на строгого командира.
Но и командир был сегодня весьма рассеян. Нет, он все замечал, все удерживал во внимании, но в то же время испытывал странное чувство раздвоенности. Стреляя, он думал, что напрасно написал столь откровенно Оленьке Олексиной; распоряжаясь обороной, вспоминал о ее рассудительности; распределяя людей, подсчитывал, сколько раз видел ее и чем была замечательна каждая встреча. Особенно одно свидание. Весной: на Пушкинской цвели каштаны. После литературного вечера, где разгорелся спор между ним и остальными, потому что он тогда позволил себе зло высмеять наивность доброго русского либерализма, умеющего красиво и прочувствованно говорить слова и решительно не желающего заниматься делом. Оля молчала во время спора, а он хотел понравиться и говорил красиво и иронично. А кончилось тем, что она впервые попросила проводить ее, но попросила, приказав, и он с радостью подчинился. И был вечер, и цвели каштаны, и шуршали шелка.
– У меня была тетя
