Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

упорно не веря в смерть. Неизвестно, кого задели четыре встречные пули (четыре потому, что, ослепленный яростью, Борис выстрелил дважды), но полкирпича, вылетевших из толпы, попали в окно соседнего дома, испуганно затаившегося в шумном этом рассвете; звон стекол всегда почему-то озадачивает (к нему нужно привыкнуть, с ним нужно освоиться и перестать вздрагивать), и толпа вдруг дружно рванула назад. Поле боя опустело, волонтеры не стреляли, но противник продолжал метать в их сторону всякого рода снаряды, оснащенные увесистой матерщиной, и один из этих снарядов угодил в живот Мой Сею, появившемуся за спинами волонтеров совсем некстати. Впрочем, он всегда появлялся некстати, о чем свидетельствуют регистрации о задержаниях в полиции, но обычно его колотили после ареста, а тут – до, почему он сразу же сел на землю.

– Странные люди, – сказал он. – Я ничего еще не успел нарушить, а меня уже побили.

– Сквозите отсюда, – посоветовал Коля. – Из пороха чернил не сварганите даже вы, Мой Сей.

– Я хотел объяснить им, чтобы они шли себе домой.

– Не вздумайте выходить, они забьют вас камнями, – сказал Сергей Петрович. – Если хотите беседовать о мире, ступайте к местному попу и уговорите его выйти к этой банде с иконою Божьей Матери Прославльской. Идите, идите и уговаривайте!

– Оказывается, у меня болит живот.

Поддерживая руками ушибленный живот, Мой Сей поплелся к Варваринской церкви. А Вася сказал с сомнением:

– Не пойдет поп. Он хитрый и трусливый и очень уж часто бегает в полицию.

– Главное – вовремя поставить перед миротворцем неразрешимую задачу, – улыбнулся Сергей Петрович.

Толпа более не шла на приступ, осыпая укрывшихся защитников Верхней улицы каменьями и руганью. На Нижних улицах дело ограничивалось загадочным ростом баррикады, периодическими призывами разойтись да столь же периодической отправкой посыльных в Крепость. Таким образом, к утру все замерло, хотя в городе давно уже никто не спал, в том числе и сам губернатор.

Тут следует пояснить, что его высокопревосходительство принадлежал к тому стилю высочайше утвержденных руководителей, которые с неистовым желанием и пугающей отвагой готовы бороться с врагом, как бы это сказать… неодушевленным, что ли. С непослушанием, дерзостью или с чьим-то личным мнением. Здесь господин губернатор проявлял изумительную предусмотрительность, смелость, прозорливость и массу иных достоинств, но стоило произойти чему-то непредусмотренному, как его высокопревосходительство закрылся в спальне, не велел беспокоить и начал решать вопросы. Действовать или бездействовать? Докладывать или умолчать? Сначала доложить, а потом действовать или сначала подействовать – немного, а потом доложить? И напрасно мчались посыльные в губернаторский особняк: личный адъютант перехватывал их и всем твердил одно:

– Не смею беспокоить, поскольку не приказано будить.

Если губернатор мог прикидываться спящим, а Крепость пока еще делать вид, будто ничего не произошло и не происходит, то Успенка вкупе с Садками такой роскоши себе позволить не могла. И не столько потому, что на их исконной территории толкались трактирные завсегдатаи, полицейские чины, жандармские филеры и натуральные солдаты, сколько из-за хлеба насущного. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Это, конечно, хорошо, но не бесплатно же, правда? А тут – подозрительные морды, ругань, пальба, солдаты: как быть? А так, как исстари, еще с домонгольских времен, поступали, высылая вперед разведку. Не мужиков, понятное дело, – а ну как ввяжутся они во что или заберут их ни за что? – и не девок (уж больно рож охочих кругом объявилось), а вполне созревших для этой задачи бабенок: их и забрать не заберут, и обидеть их – себе дороже. И, гордые от сознания исторической миссии, молодухи сыпанули на успенские тропки, прошуршали юбками, перекинулись прибаутками и донесли, кто где стоит, кто кого сторожит, а главное – кого уж нет и кто далече от Успенки.

– Мама?.. – Бориска Прибытков побелел еще больше, а губы стали будто два лезвия.

– Степа?.. – тихо ахнул Вася и тайком, стесняясь, долго вытирал слезы.

Да, дружно вздохнула Успенка, кое-кто из баб голосить начал, а поп Варваринской церкви, отец Гервасий, сказал Мой Сею:

– Кровь христианская из-за вас, христопродавцев, пролилась, а ты – мир да мир! Ступай с глаз моих, я на колени паду в молитве святой о душах праведных!

Мой Сей очень уважал всех богов, а потому тотчас же и ушел, но отец Гервасий отнюдь не пал на колени, а ринулся из собственного дома в благом намерении поставить в известность начальство разного калибра и разного рода службы. Однако в Садках стреляли, где-то орали, а вся Успенка высыпала на свои дворы и, вытянув шеи, слушала, хмурилась и ворчала, и отец Гервасий тут же присоединился к пастве, решив доложить в обстановке более благоприятной, то есть менее людной.

– Марусю убили… Будто штыком, что ли… А Степу прикладами будто до смерти… Ну, скажешь! Кто это нашего Степу забьет?

– Что деется, что деется, господи! – возопил поп, наслушавшись. – Это что же такое деется?..

Как раз-то ничего такого еще и не деялось. Все выжидали, ругались, как на крещенских драках, изредка стреляли – в воздух, для острастки и бодрости. Баррикада росла сама собой, жандармский полковник охрип уговаривать и впал в молчаливое отчаяние, а Амосыч рискнул пробраться на Верхнюю улицу.

– Солдат пригнали, – сказал он. – Стройте баррикады, братцы, пока время есть.

Времени оставалось еще много, поскольку его высокопревосходительство начал изображать пробуждение в десятом часу. Он пил кофе, выслушивал рапорты, возмущался, совещался, диктовал приказы, письма и донесения, а устно уронил одно слово:

– Р-разогнать!

Историки утверждают, что первое восстание началось в ночь со вторника на среду, но это совсем не так. Первое восстание в моем родном городе началось в десять часов тридцать семь минут следующего дня, а «P-разогнать!» всего лишь достигло ушей жандармского полковника.

– Надеюсь, теперь-то вы начнете действовать? – не без ехидства осведомился он.

– Теперь начну, – сказал капитан. – Поручик, потрудитесь принять командование, а я, пардон, в лазарет. Знобит с ночи, – должно, опять малярия.

С тем капитан и поторопился улизнуть с поля битвы прямехонько в Крепость, где разыскал Петра Петровича Белобрыкова и сухо обрисовал обстановку.

– Позор! – закричал либеральный Петр Петрович. – Делегацию! Тотчас же делегацию к губернатору!

– Вы – к губернатору, а я – в лазарет, – сказал многоопытный капитан. – Чувствую, что наступает время, когда самое здоровое – болеть.

С тем он и направился в лазарет, после чего написал рапорт с просьбой немедленно предоставить ему трехмесячный отпуск по состоянию здоровья. И поскольку нам не миновать знакомства, то я позволю себе отрекомендовать его со всей симпатией: Иван Андреевич Куропасов, из дворян, женат; на иждивении жена Вера Дмитриевна, дочь Анна пятнадцати лет, гимназистка, и