Слово атамана Арапова - Александр Владимирович Чиненков

– Красивым, – просияла женщина. – Вот токо…

– Што токо? – насторожилась Мариула.

– На коне он скакал, а у коня тово голова топором разрублена. Кровь так и хлыщет во все стороны. А тут ешо медведяка каянный откуда ни возьмись из лесу выходит на задних лапах. Пасть оскалена, и бутто он Тимошеньку словить собиратся. Но сыночек мой не таков! Он… он… – Марья закрыла лицо руками и заплакала.

– Успокойся, Хосподь добр, – сказала девушка, обнимая несчастную женщину за вздрагивающие от рыданий плечи, – и севодня он показал тебе, што с Тимохой твоим все хорошо.

– Да, да. – Марья смахнула слезы и, пересиливая горе, улыбнулась. – Пойду схожу к Гавре на гору. Я буду с ним плакать, плакать слезами радости, слезами благодарности.

– Куды ты на ночь глядючи засобиралася? Уж лучше помолчи, – сказала Мариула.

– Нет, што ты, – глядя в темноту, улыбнулась женщина. – Я запамятовала все свое страдания, я все запамятовала. Ежели я их не буду видеть, я ослепну; ежели оне помрут – я не переживу их.

– Нет! – вздохнув, возразила девушка. – Ты будешь вечно видеть, вечно слышать, вечно жить! А теперь давай-ка почивать. Поздно уже.

И Мариула уложила Марью на подстилку.

Волшебно шумела в ночи река Сакмара, в лесу заливался соловей, и ярче блестела в небесах луна.

У Марьи, лежавшей в темноте, показались слезы на глазах, и она тихо прошептала:

– Радуйтесь, Гавря мой и сыночек Тимоша, почивайте спокойно сном вечным. Ужо скоро я приду к вам, и мы снова будем все вместе.

Утром Мариула попыталась разбудить женщину. Но Марья не подавала признаков жизнь. Она умерла, но улыбка на ее измученном лице свидетельствовала, что несчастная женщина наконец-то обрела долгожданный покой, которого ей так не хватало в минувшей, полной горя и страданий жизни.

* * *

Ближе к полуночи в ворота обители кто-то сильно постучал. Некоторое время спустя из узкого окошечка высунулась голова инока, который вежливо спросил:

– Кто это стучит так поздно?

– Открывай, – ответил из ночи усталый голос.

Напротив ворот едва виднелся темный силуэт мужчины, державшего под уздцы лошадь.

– Приходите днем, – так же вежливо сказал инок, собираясь закрыть окошко.

Но ночной гость быстро просунул руку в проем и простуженно прохрипел:

– Што, у ворот почивать прикажешь?

Пожав плечами, инок удалился. Но вскоре он вернулся и открыл ворота. Незнакомец вошел во двор обители и остановился перед сгорбленным годами человеком, который терпеливо дожидался его, ежась от ночной прохлады.

– Ты хто будешь? – спросил старца ночной гость.

– Настоятель я, отец Корней, – ответил старец. – А ты хто будешь?

– Грешник я кровавый, – ответил незнакомец и с трудом снял со спины коня огромный тюк, который поставил у ног настоятеля. – Вот вам гостинец, святой отец. Возьми, не побрезгуй!

– A што там? – удивился настоятель.

– Серебро да злато, – ответил гость. – Много тута богатства разного, очень много!

– Но для чево ты ево принес?

– Грехи свои замаливать.

– И много их у тебя?

– Очень. За всю оставшуюся жизнь прощения не вымолить у Хоспода.

Настоятель задумался.

– И надолго ты к нам, раб Божий?

– Ежели не прогоните, то навсегда. Душа к Хосподу тянется. Аж силов супротивиться у меня не хватат.

– Тады милости просим. – Настоятель сделал приглашающий жест рукой. – Иди в свою новую семью, раб божий! Э-э-э? – Он посмотрел на гостя вопрошающим взглядом.

– Антипом зовусь, – вздохнул казак, – но с некоторых пор мне ненавистно имя сее грязное и греховодное!

Настоятель взял Антипа за руку и повел его за собой. Охранявший ворота инок взял под уздцы коня, попробовал поднять тюк с драгоценностями, но не смог даже оторвать его от земли. Оставив тюк посреди двора, он повел коня в конюшню, где надеялся застать конюха, который помог бы ему перенести сокровища в монастырское хранилище.

* * *

Матрена стоит одна у землянки и ждет мужа. Сладко спит, посапывая на медвежьей шкуре, сынок Степушка. Матрена еле-еле уложила его спать. Очень трудно угомонить бедового мальчугана: глаза у него спят, а язык никак не угомониться: «Папа. Мама». Он недавно научился выговаривать несколько слов и потому бормочет без конца.

Гурьян ушел в степь проверять капканы. Почему-то долго не возвращается домой. На сердце у Матрены тревожно, а глаза так и ищут мужа, бредущего домой по степи с добычей на плечах.

«Разве можно так жить? Одним в диком лесу, среди зверей и птиц? Словом обмолвиться не с кем. Ни днем ни ночью нет покоя, – думает Матрена. – На каждом шагу опасности! А у нас сыночек растет! Так страшно, не стряслась бы беда…»

Стоит Матрена, сложив руки на груди, смотрит вдаль. Счастлива ли она? Перед глазами вереницей пробегают дни, прожитые с Гурьяном в лесу. Наверное, счастлива. Они любят друг друга, и это ясно как божий день. Вот только жизнь вдали от людей…

Гурьян пришел от реки из леса, а не со стороны степи, откуда его ждала Матрена. Он свалил у порога кабанью тушу, тыльной стороной ладони смахнул с лица пот и спросил:

– Малец как?

– Спит, што ему, – ответила Матрена.

– Казаков давеча в степи зрил издали, – сказал Гурьян. – Много. Войско целое! Мыслю в поход на ордынцев двинули.

– Ну и пущай себе. Хосподь им в помощь, – улыбнулась Катрена. – Нам-то како до тово дело?

После ее слов лицо Гурьяна сделалось злым и страшным. Матрена в последнее время никогда не видела его таким.

– Што стряслось, Гурьяша? – поспешила спросить она.

– Стыдно мне и горько сее, – насупился он. – Люди как люди живут, сообча. А мы эдак медведяки таимся здеся. Срам головушке! Сила в моих руках железо в песок обращает, а я…

– Гурьяш, а мож, взаправду к людям пойдем? – осторожно спросила Матрена, боясь вспышки злобы со стороны мужа.

Она не раз пыталась уговорить Гурьяна идти к людям, но он почему-то не любил разговаривать на эту тему. Матрене стоило только заикнуться о казаках, как муж хмурился, серчал и уходил. Но сегодня он сам завел этот разговор на беспокоящую ее тему. И Матрена решила развить ее, но только очень-очень осторожно. И она сказала:

– А мож, взаправду с людьми-то легше будет? И сынок у нас растет. Ему ж со сверстниками обчаться нужно?

– Да я и сам про то ведаю, – вздохнул обреченно Гурьян. – Вот токо…

– Што токо? – насторожилась Матрена.

– Жинка там у меня осталась, Степанида. Как я ей и людям в глаза-то погляжу, кады заявлюсь к казакам с тобой и ешо с ребятенком на руках? Што я сказать смогу? Примите меня, люди, двоеженца и греховодника? Да?

Матрена задумалась. Она наконец поняла, отчего