Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Что с вами, дядюшка?

Во всем Прославле только отец и сын Белобрыковы обращались к старому чудаку по-человечески, но Петр Петрович неизменно величал его поручиком, а Сергей Петрович – дядюшкой.

– Сергей Петрович, Серж, Сереженька, – возвышенным, но дрогнувшим голосом возвестил Гусарий Уланович. – Я всю жизнь внушал тебе идеалы добра и благородства, чувства чести и самоотверженности, коими одними и надлежит руководствоваться в делах с неприятелем или дамами. Скажи мне: я был не прав? Скажи мне: человек может обойтись без этих святых чувств, если он человек? Скажи мне: «Это багаж, сдайте его на станции». Скажи мне все это откровенно, и я застрелюсь.

На плече дядюшки висела добрая русская бердана, на боку – офицерская сабля, а за ремнем торчали рукоятки двух старых пятизарядных кольтов, и бывший поручик вполне мог застрелиться. Учитывая его решимость и арсенал, Сергей Петрович сказал поспешно:

– Вы абсолютно правы, дорогой дядюшка. Но что, однако же, случилось?

– Ты забыл обо мне, и я вспомнил свой долг, – туманно пояснил старый воин. – Священный долг русского дворянина есть защита Отечества своего не только от врагов внешних, кои именуются противником, но и от врагов внутренних, кои именуются неприятелем. А кто есть враг внутренний? Тот, кто позорит Отечество свое, кто отдает на поругание его честь, кто обижает его подданных, кто осмеливается сеять рознь меж едиными братьями. И низость его превосходительства генерала Лашкарева…

– Дядюшка, дядюшка! – отчаянно закричал Сергей Петрович, стремясь отвлечь старого ветерана от опасных воспоминаний. – Не желаете ли джину, дядюшка?

В то время как Сергей Петрович вспоминал грехи, писал отцу, любимой и ублажал старого чудака, Борис Петрович попросту не ночевал дома. Матушка его уже привыкла к подобным поступкам – Бориска не ночевал дома с двенадцати лет, – тем более что в ту ночь не была одинокой. Застенчивый Теппо Раасеккола, навестив ее в понедельник, все никак не решался уйти, выпил два самовара и окончательно затосковал, когда Маруся сказала, старательно глядя мимо него в черное, как казенные мойсеевские чернила, окно:

– Сказать по правде, так мне одной страшно, тебе одному грустно, Бориска придет к завтраку, и я, Степа, ты уж прости меня, постелила нам постель…

Ах, какая сказочная ночь была у могучего ломовика Теппо Раасекколы! Теппо нырял то в кипящие страсти, то в ледяной бездонный омут, выныривал, захлебывался от благодарной нежности и нырял снова. «Как она смеется! – с восторгом думал он. – Нет, так никто не умеет смеяться, и мне очень нужно, чтобы она всегда смеялась рядом со мной по утрам. И я сейчас скажу ей об этом…»

Решившись сказать женщине, как он любит ее, Теппо долго вздыхал, разевал рот, сопел и снова вздыхал. Маруся все давно поняла, и сердце ее умирало от счастья, потому что в ее маленькой жизни было все, кроме любви.

– Сват – Данила Прохорович, – сказал наконец Теппо. – Самый лучший.

Он замолчал, решив, что этим сказано все, о чем он думал и думает. И она поняла его.

– У меня почти взрослый сын, Степа, и я даже старше тебя, но, если ты хочешь, я всегда буду рядом. И плакать, и смеяться, и просто молчать от счастья.

Невероятно обрадованный Теппо снова оказался на дне омута, а вынырнув, ощутил, что у него уже нет сил, и стал еще счастливее. И заснул сном настолько глубоким, что не расслышал предутреннего стука в дверь, которую открыла Маруся. За дверью стоял незнакомый молодой парень.

– А где Борис?

– А где ваше «здрасте», молодой человек?

– Наше вам, – буркнул парень. – Сеня велел передать, что кодло прет прямо.

– Кто куда прет и какое кодло?

– Дело пахнет могилой или нарами, так мне велено передать. И еще. – Неизвестный извлек из-за пазухи револьвер. – Сеня предупреждает, что у этого шпалера подпилена собачка и что поэтому он стреляет как сумасшедший и в два раза быстрее любого полицейского пугача. Это мне велено.

Таинственный посланец Сени Живоглота сунул подпиленный револьвер в руки все еще обретавшейся в нежной истоме Маруси Прибытковой и растворился в предрассветном сумраке. Маруся вернулась в спаленку, где могуче похрапывал Теппо, сняла платок, в который кутала плечи, но поглядела на револьвер и задумалась. Ей очень хотелось юркнуть под одеяло, прижаться к сонному телу, приласкать его, приласкаться самой, нырнуть и… Женщина в ней спорила с матерью, и, как всегда, победила мать. И вместо того чтобы раздеться, она оделась и завернула в платок подарок знаменитого налетчика.

– Сваты… – сонно сказал на секунду проснувшийся Теппо.

– Спи. – Маруся поправила одеяло и поцеловала финна в лоб. – Я знаю, у какой девчонки ночует сегодня мой сын.

Но в ту ночь сын ночевал совсем не у той девчонки. И как раз в тот самый миг отдирал от себя цепкие руки рыдающей женщины.

– Не пущу! Не пущу! Не пущу!

Женщина отчаянно выкрикивала те слова, которые всегда выкрикивают женщины, провожая любимых на бой, дуэль, поножовщину и прочие мужские забавы. А Бориска, мягко отдирая ее, говорил те слова, которые всегда говорят мужчины в подобных случаях:

– Я вернусь, слышишь? Я вернусь!

Не найдя сына у предполагаемой девицы, Маруся не стала возвращаться, а кинулась искать, испытывая все растущее беспокойство. На соседних, еще темных улицах ей все время чудились шаги, приглушенные голоса, дыхание множества людей. И, занятая собственным волнением, непонятными страхами и слуховыми иллюзиями, она так и не встретилась с сыном, секундой раньше свернувшим на Верхнюю улицу.

На сборном пункте уже были послушный Вася Солдатов и Коля. Вася отлично выспался, был оживлен и весел, может быть, чуть более, чем требовали обстоятельства. А Коля, наоборот, не спал ночь и выглядел весьма огорошенным, что и заставило Бориса поинтересоваться причиной.

– Готов помочь, если в силах.

– Спасибо. – Коля тяжело вздохнул. – Не буду морочить голову в такое утро, но завтра скажу. Кто знает, может, ты и в силах, Борис.

Коля провел ночь в саду самого Ивана Матвеевича Круглова (три мельницы, из коих две паровые). Сам Иван Матвеевич был в отъезде, что и позволило его набалованной Шурочке выбраться из дома прямо в цыганские объятия. Если бы об этом узнали пристенковские парни, Колю бы забили насмерть, но то, что он уцелел, его совсем не радовало.

– Батюшка о тебе и слышать не хочет. «Чтоб я, – говорит, – за безродного цыгана единственную дочь отдал? Не бывать этому никогда!» – без особого огорчения, скорее с любопытством, сказала Шурочка.

Коля стал умолять, и это ее огорчило. Коля, фигурально выражаясь, бился лбом, а Шурочка все больше дула чрезвычайно увлекательные губки. Ей