Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

Мой Сей со своей Шпринцей, Теппо Раасеккола сам-один и Мария Прибыткова, приглашенная по старой дружбе, доброму соседству, а также и потому, что дом ее примыкал к дому Теппо. Бориска не только летом, но и зимой ночевал черт-те где, и Теппо – он же Степа, – случалось, теперь навещал изредка одинокую женщину, чтобы помочь ей по-соседски, как то издавна водилось на Успенке. А кроме этих особо уважаемых гостей, присутствовали и обычные: Кузьма Солдатов и бабка Монеиха, являвшаяся не только знаменитой стряпухой, но и родной теткой жены дорогого именинника, уж в который раз упорно рожавшей дочерей вместо долгожданного сыночка. Гости степенно входили, степенно здоровались, поздравляли именинника и распадались, если были парой: жены следовали на кухню и в залу, где накрывали столы, а мужчины оседали в передней горнице возле хозяина, тут же включаясь в общий разговор. О несомненных преимуществах лошади перед новомодной штуковиной автомобилем и просвещенной монархии перед непросвещенной, под которой, конечно же, понималась желтоликая Япония; о ценах на материал и о материальном положении; о дороговизне и о социализме; о чести рабочего человека и о позорном поражении в Русско-японской войне. Словом, уважаемым мастерам было о чем потолковать, пока Пристенье орало, а одиночки учились стрелять.

– Что нужно рабочему человеку? – спрашивал именинник и сам же загибал пальцы. – Ему нужно, чтоб никто не мешал работать. Ему нужно, чтоб труд его приносил людям пользу, а мастеру – прибыток. Ему нужно, чтоб его уважали за труды и старания. Вот что нужно рабочему человеку.

– То так, панове. Рабочему человеку нужен матерьял, кусок хлеба и покой.

– Всякому человеку нужно, чтобы полиция и начальники видели в нем человека и уважали бы этого человека, – вздохнул Мой Сей. – Я так думаю, что я не доживу до этих времен, как тот Бог, про которого рассказывал старый ребе Ицхок, который живет в Садках, хотя по своей голове он мог бы жить и в самой Крепости.

– А что рассказывал ребе Ицхок? – заинтересовался Кузьма Солдатов.

– Слушайте сюда! – Мой Сей очень оживился, потому что любил пересказывать разные истории, за что его тоже нередко водили в участок. – Дело было так, что к самому Господу Богу – называйте его Саваофом или Иеговой, это же ему совершенно все равно! – так вот, к самому Господу Богу пришел германский император и спросил:

«Ответь мне, Господи, когда обретет счастье мой германский народ?»

Бог полистал Книгу Судеб и сказал:

«Через сто семь лет».

«Не дожить мне», – сказал германский император и заплакал.

Потом пришел английский король:

«Через сколько лет обретет счастье мой английский народ?»

Господь надел очки, заглянул в Книгу:

«Через семьдесят семь лет, король».

«Не дожить мне!» – сказал английский король и заплакал.

Тогда пришел американский президент и спросил о своем народе.

«Через сорок три года», – сказал Господь.

«Не дожить мне!» – заплакал президент.

И наконец явился сам русский царь:

«Скажи, Господи, когда же Россия будет счастливой?»

«Не дожить мне!» – сказал Господь и заплакал самыми горючими слезами.

И я так думаю, что сказал он истинную правду.

– Я тоже так думаю, – сказал Данила Прохорович. – А коли мы оба так думаем, то не поживешь ли ты у меня вместе со своей Шпринцей и малыми детьми? Дом у меня большой, места всем хватит.

– Мой дом пуст, – выговорил Теппо, вынув трубку изо рта. – Живи, Мой Сей.

– Слушай, Аллах дал мне много детей, но для тебя мы потеснимся, пожалуйста.

– Спасибо вам, мастера, спасибо, люди добрые, – тихо сказал Мой Сей и смахнул слезу бородой. – Только у вас не хватит домов, чтобы спрятать в них весь мой народ, а чем я лучше своего народа? Что я варю чернила, а он не умеет писать?

– Ты хорошо сказал, Мой Сей, – вздохнул Кузьма Солдатов. – Ты правильно сказал свое слово, а только я думаю, мастера, когда же мы с вами скажем свое слово? Когда мы перестанем трястись за свои семьи, за свою шкуру, когда мы перестанем прятать тех, кого бьют, а начнем бить тех, кто бьет? Когда, Успенка?

– То не твои слова, Кузьма, – закачал головой Замора. – Ой, то не твои слова!

– То слова твоего свояка Евсея Амосыча, – подтвердил Данила Самохлёбов. – Да, мы боимся за своих детей, за свои семьи, за их будущее: того, кто ничего не имеет, легче всего лишить надежды на хлеб. И все мы держимся за эту надежду двумя руками и потому можем только предложить свою крышу, а не свои кулаки. Но ты очень правильно ответил нам, Мой Сей, и мы за это уважаем тебя еще больше. Да, нельзя бросать свой народ, а себе искать местечко потеплее.

– Аллах всемогущ, – сказал миролюбивый Байрулла, коснувшись обеими руками жиденькой бороденки. – Может быть, и ничего не случится, может быть, что-нибудь и случится. Никто ничего никогда не знает о следующем часе своей жизни, но, слушай, пожалуйста, у тебя есть друзья.

– Друзья, – подтвердил Теппо Раасеккола. – Есть.

– Пора и к столу, – сказал хозяин и встал. – Прошу, гости дорогие, прошу закусить чем бог послал.

На этом кончился не только разговор о помощи и друзьях – этим вечером кончился период мирного сосуществования трех единств города Прославля и началась затяжная пора междоусобиц, пожаров, предательств, убийств, казней, пыток, жестокостей, заложников, расстрелов и неистовых поисков справедливости. А когда люди ищут справедливость? Тогда, когда теряют ее или думают, что потеряли. Или решают вдруг, что вчерашняя справедливость не годится для сегодняшнего дня, а завтра станет совсем враждебной всему прославчанскому племени. И начинают искать, причем каждый ищет со своим фонарем, уверяя, что только он и способен высветить истину во мраке исторических заблуждений. Но это начнется завтра, а сегодня еще все на что-то надеются, и абсолютно прав был тихий лошадиный эксперт, знахарь и знаток Байрулла Мухиддинов, сказав, что никто ничего никогда не знает о следующем часе своей жизни.

Пристенье думало, когда идти громить Садки, таскать за бороды стариков, грабить все, что имеет хоть какую-то цену, брать откуп казенной водкой либо местной пейсаховкой и свободно и безнаказанно валять садковских девчат и молодух, задирая им юбки на головы и завязывая их над головой припасенной бечевкой. Именно об этом долго и смачно рассказывали в трактире Афони Пуганова невесть откуда объявившиеся специшгисты.

– Главное дело – руки им на волосья, а потом юбкой накрыть вместе с головой и завязать мешком. И все, понял? И делай с ей, что душа пожелает: и руки связаны, и тебя не видит. Понял, как надо? Понял, спрашиваю?

– У-ух!.. – сладострастно обмирал кабак, где каждый уже ощущал себя всемогущим беем.

Уехали все очень дружно, однако