Распознавания - Уильям Гэддис

от того, что могло произойти. Воспоминания о боли затерялись между бодрствованием и сном и, не считая безжалостных прострелов в ступнях в ту ночь, уже не ассоциировались с конкретными частями тела. Продолжительные часы бодрствования, когда он искал лишь сна, по пробуждении могли оказаться сном; но неправдоподобнее всего виделось чувственное восприятие, ставшее примерно следующим: сознание казалось чередой отдельных частиц, мчавшихся по поверхности глубокого и ровного бессознательного потока жизни, самого времени, и в обмороке частицы сознания просто останавливались, а остальное так и продолжало струиться, пока они не сдвигались снова; но все же это была остановка, полное исчезновение глубокого течения, без которого частицы сознания оставались в подвешенном состоянии, наваливались без опоры, готовые в любой миг рассыпаться. Впрочем, в такие времена все было в порядке, имело форму и цвет, массу и расстояние, минуты, дорастающие накоплением до часов так же, как и сами часы оставались на столе только потому, что долго на нем накапливались: достигали уверенности веса. Но процитировал ли голос, тем более его собственный: «Согласно святому Иосифу Купертинскому, Вознесение сопровождается Левитацией»?{56}В ушах до сих пор звенел пронзительный вопль Джанет; гнался ли он за ней по кирпичной стене чьего-то сада, когда она развернулась к нему преображенная в черного человека и сбежала? Приходил ли с Гераклом отец, растормошил ли в постели и колотил ли по стенам с непонятными словами, после чего гнал зверя перед собой вниз по лестнице? А затем — слабый крик из сарая для телег внизу: кинулся ли он с постели к бледному проему окна, забыв, что, столько пролежав без дела, ноги стали бесполезны, совершенно забыли свое предназначение, и потому упал с криком от боли в них? Потому что очнулся он на полу, рядом с отцом, державшим его за плечи, отцом, которого Уайатт, с выпученными глазами в тусклом свете, не узнал. Затем разрыдался от воспоминания о боли, только что пронесшейся по его телу: — В ступни, плакал он, — мне в ступни словно вогнали гвозди, пока его укладывал обратно в постель трясущийся человек с пятнами крови на плечах, затем с трудом выйдя из спальни.

Через несколько дней Уайатт начал поправляться. Кропотливо, унцию за унцией возвращал вес. Горячка прошла; но до конца жизни так и не пропала из его глаз.

Приходил навестить Городской Плотник, стоял, оглядывая обои в комнате. Кровать выздоравливающего перенесли в комнату для шитья, поскольку ее окна выходили на восток и юг, а в маленькой спальне — на север и запад, в сторону от солнца. Рядом с окном был ее шкафчик для шитья с длинным ящиком, до сих пор заполненным тысячей пуговиц, а над ним — полка с редкими книжками, которые она не открывала ни разу с окончания школы. Больше от Камиллы здесь не осталось ничего, но именно сюда она вернулась в момент смерти, словно что-то искала. — Что? шептал он иногда, оглядываясь, будто ожидал увидеть ее вновь, хотя ее присутствие и при жизни было тихим и ожидающим — часто комната мнилась пустой, даже когда она находилась в ней.

Обои выбирала Камилла. Розовые, со светло-синими плетеными полосами от пола до потолка и рядами роз между ними. Клеил их ее отец, и с весьма деловым видом, хотя через это просвечивало удовольствие от чести помочь семье: просвечивало так, что он поклеил обои вверх ногами. И только сейчас, лежа на спине и прослеживая глазами линии на стене, Уайатт понял, что розы — это розы, а не мордашки розовых песиков в зеленых шляпах, за которые он принимал их в детстве, с тех пор ни разу не усомнившись. Войдя впервые, Камилла не заметила ошибку. Потом заметила; но рядом стоял с гордой улыбкой ее отец, и она обняла его за сутулые плечи и поблагодарила, ничего не сказав. Так с ней выходило с самого начала.

— Красиво, до сих пор красиво, сказал теперь Городской Плотник, пятясь к заставленному картинами и эскизами креслу и опрокинув все на пол, отчего тут же расслабился, найдя себе дело. Он восхищался каждой работой, поднимая их одну за другой. — Детали! Детали! повторял снова и снова об этих сувенирах болезни Уайатта, уже ставших привычной частью его жизни. Из этих замысловатых фрагментов большая часть являлась копиями. Только копии и были закончены. Оригиналы бросались в тот же миг, когда основа осознавалась, но не исполнялась, формы становились известны автору, но не добирались до своего места, так и не найденного в благородстве замысла.

— Гляди-ка! сказал Городской Плотник, размахивая книгой с пола. — Воздушные шары!.. Потом добавил: — Черт их дери, этих французов. Понаписали все на французском. Он стоял, листая и бормоча, — Нарочно людей путают, конечно. Французы утаивают от других истину, когда ее находят, знаешь ли… Так он задержался на час-другой, по большей части беседуя сам с собой — эта склонность завелась у него с тех пор, как он стал туг на ухо и люди устали от усилий разговора с ним. Сейчас он пересказывал «Одиссею» в грубом приближении (Гвайн однажды прислал ему перевод Чапмена) и, хотя путешествие вдруг резко укоротилось, как раз познакомил Одиссея с Пресвитером Иоанном на Огигии, когда с ужином Уайатта вошла Джанет. Городской Плотник ретировался со всем учтивым ворчанием застенчивого героя, помахав из дверей мальчику на постели и окликнув, словно через пропасть: — А меня назначили пономарем в церкви, знаешь ли. Преподобный твой отец назначил меня пономарем, через их труп, если ты меня понимаешь… И сбежал с обоими томами Histoire des ballons[20] Тиссандье.

Потому в утренние часы колокола обычно звонили вовремя; но вот после одиннадцати начинали малость отставать, поскольку от Депо до церкви было добрых пятнадцать минут пешком.

Проснуться в этой комнате перевернутых роз было новым опытом — на рассвете, красном от роз Эдема (как пересказывала Талмуд одна из прикроватных книг Уайатта), после множества вечеров в собственной спальне, красной от геенны огненной. Здесь, когда пульсирующее течение ночи прерывалось первыми частицами света в небе, он часто брал с кровати одеяло и крался к окну, чтобы просидеть неподвижно все то время, сколько себя поднимало солнце, неизмеримые часы тьмы, медленно раскалывавшиеся на череду отдельно проходящих частиц, когда пейзаж разделялся на осязаемые сущности, оценивающие друг друга на статичном удалении, пока уже все не стояло отдельно от немых оценок вокруг.

Он провел месяцы выздоровления за рисованием и все чаще отрывал взгляд от окна ради работы. Яснее всего, наименее лихорадочно он мыслил в те ранние