Распознавания - Уильям Гэддис
По пустым лужайкам дома носились птицы и клевали неровные формы опавших незрелых ранеток. Над сараем для телег чертили беззвучные шальные узоры ласточки. Единственным отчетливым звуком был перезвон колокольчиков саней.
— Христос подо мною Христос надо мною Христос по правую руку Христос по левую Христос в ширину Христос в долготу Христос в высоту… Уайатт лежал навзничь во весь рост, слушал и не слышал, смотрел и не видел знакомые линии потолка, сетку трещин, складывавшую арабского верблюда из его детства, хотя уже двугорбого и отрастившего длинный хвост. Окна были открыты, а весь дом так тих, что дневное тепло словно проникало даже в тусклые коридоры и утешало скрипящее возмущение темных углов древесины. Потому звук из сарая для телег разносился внутри, прерываемый лишь собственными нетерпеливыми паузами. Эти-то дребезжащие осколки звука вдруг словно и проникли в Джанет, вырвали из прикроватного настроения и подняли в ее комнату, куда не входил никто, кроме нее, с тех самых пор, как она ступила внутрь. Дверь закрылась, запирая приглушенный звук, вырвавшийся из нее, когда она сползла на пол.
До сумерек оставался почти час. Гвайн неотрывно смотрел на ветки на расстоянии руки за окном кабинета. Из-за этих кружев тиса доносился звон колокольчиков, словно все более настойчивый с подступающей тьмой. Рука лежала, как безжизненная, на египетской «Книге мертвых»; кончиком пальца он барабанил по закрытой твердой обложке Malleus Maleficarum{50}. Почти не двигаясь в кресле, преподобный достал фляжку из полости «Темной ночи души» и выпил полтамблера шнапса. Поставил пустой стакан на ровную поверхность Index{51} и спустя несколько проведенных так минут произнес вслух: — Исполняй служение твое{52}. Но открыта перед ним была не Библия и не слова святого Павла. «Рядом с околицей всякого большого селения можно видеть некоторое количество камней, воткнутых в землю без какого-либо видимого порядка. Называются эти камни асонг, и на них приносят жертвы Асонгтата. Положим, приносят в жертву козу, а через месяц требуется принести в жертву обезьяну-лянгуря (Entellus) или крысу. Двое мужчин набрасывают на шею предназначенному для принесения в жертву животному веревку и по очереди вводят его в каждый дом, а собравшиеся жители селения в это время колотят по стенам домов с внешней стороны, чтобы испугать и прогнать злых духов, которые могли угнездиться в доме. По окончании обхода деревни обезьяну или крысу выводят за околицу, убивают ударом дао и, выпотрошив, распинают на вбитом в землю стволе бамбука. Вокруг распятого животного вбивают длинные остроконечные бамбуковые шесты на манер рогатки. Эти сооружения напоминают о временах, когда такого рода ограда возводилась вокруг селения для того, чтобы защитить его от врагов, хотя ныне они служат защитой исключительно от болезней и опасностей, грозящих людям со стороны диких лесных зверей. Требуемого лангура обычно отлавливают за несколько дней до этого, а если его поймать не удается, его место занимает коричневая обезьяна. Приносить в жертву обезьяну-гулок запрещается»{53}.
Гвайн медленно поднялся по лестнице. Уайатт спал, покрывающая его простыня казалась розовой на костлявых выступах тела. Лишь отдаленно замечая свое беспокойство из-за чрезвычайной коротконогое™ мальчика, Гвайн вдруг исправил это жуткое впечатление и осознал, что выступы простыни — не ступни Уайатта, а его колени, такие тощие, что торчат, как ступни. Он быстро ушел. Свернул на лестницу и ходил из комнаты в комнату в потемневшем доме, мимо небольшого чулана, где стояла, молча рыдая и одинокая, тетя Мэй в тот день, когда ее боярышник нашли вырванным из земли. Прошел Олайю без носа, отломанного век назад тем, чьи молитвы остались неуслышанными, с поднятой в ее нише рукой, словно чтобы остановить преподобного. На миг его движение отразилось в сильных ясных зеркалах cruz-con-espejos, некогда принадлежавшего, говорили, Sor Patrocinio[17], Кровоточащей Монашке, чьи множащиеся стигмы до того довели испанскую политику и престол, что она предпочла носить перчатки. Гвайн взглянул на низкий столик в столовой, mesa de los pecados mortales[18]: — Cave, cave, Dominas vider. Abscondam faciem meam ab eis et considerabo novissima eorum[19], не читая те слова, но повторяя под нос, словно придавая себе сил, слова переводчика Библии четырнадцатого века, скончавшегося в постели, только чтобы его вырыли и сожгли, уже вознагражденного откровением за свои труды во имя Божьей любви{54}, — В этом мире Господь должен почитать Дьявола{55}.
В гостиной он отвернулся от фотографии Камиллы, где остановил ся, и снял Яна Г. со стены напротив. Этот портрет убрал в кладовку для метел, бормоча, что предок наверняка получил по заслугам. Все это время казалось, что Гвайн откладывает давно уже принятое решение. Он даже задержался накрыть большое зеркало скатертью. Наконец вышел на заднюю веранду и затем на лужайку.
Возможно, Геракла разволновала перспектива восхода белой туны Колокольчики звенели яростно, а потом прекратили, оставив напряженную тишину. Гвайн, шагая по роще взад-вперед, обильно потел вопреки нарастающей кругом прохладе вечернего воздуха. Затем он остановился на целую минуту всмотреться в потемневшую громадину горы Ламентейшн.
Когда он вошел в двери сарая, Геракл стоял неподвижно, с легкой дрожью в длинных лапах, а затем распрямился в полный рост, размахивая куском хлеба. Гвайн снял со стены поводок, затянул на шее зверя, и вместе они двинулись по лужайке к дому.
Позже Уайатт не мог отличить реальность тех дней, как и ночей только что прошедших недель. Бредовые образы врезались в память и отказывались отделяться друг от друга, от того, что произошло, и
