Поцелуи на хлебе - Альмудена Грандес

– Вот и все, – Пепе Мартинес садится поудобнее, берет жену за талию и усаживает себе на колени, – плохие новости закончились.

Двадцать третьего декабря Диана Сальгадо, сияя, заходит на кухню и обнаруживает, что рождественский ужин совершенно перестал ее тревожить.

Она включает кофемашину, выжимает сок из шести апельсинов, прокручивает в голове запланированное меню и бормочет себе под нос – шепотом, чтобы не засекли дети и не засмеяли, как обычно, когда она разговаривает сама с собой.

– Значит, завтра: на первое бульон, потом закуски, но без морепродуктов, ну разве что, может, с замороженными креветками, а вместо барашка – свиная вырезка в слоеном тесте или куриная отбивная в панировке, я ее никогда не делала на Рождество, а дети обожают. Морока, конечно, зато очень дешево выходит. Рыбы, естественно, не будет, а кава – только на Новый год, чтобы чокнуться.

Все это совершенно утратило важность после ночи жаркого, страстного, безудержного секса, которым они вчера порадовали друг друга и заодно отомстили директору Международного валютного фонда и управляющему Банком Испании: он – за то, что не дали корзины, она – за то, что так из-за этого расстроилась. «И что теперь?» – подумала она, только проснувшись, глядя на себя в зеркало. Спала четыре часа, а вид свежий и сияющий. Если выбирать между хамоном из корзины и вот этим… Пожалуй, надо будет поздравить с Рождеством начальника Пепе.

И тут в четверть девятого звонит телефон.

– Аурора! Привет, дорогая, – Диана всегда отлично ладила со свекровью, а сегодня она особенно благодарна ей за мужчину, которого та подарила миру. – Как дела?

– Отлично, дочка. Я звоню тебя спросить… – Диана слышит на заднем плане голос свекра: «Да чего ходить вокруг да около, скажи ей, да и все». – Да скажу я, Пепе, скажу, а ты помолчи. Господи, за что ж мне такой достался! – Диана молчит, дожидаясь, пока свекровь соберется с мыслями. – Прости, я тебя хотела спросить… Ты что думала готовить на завтра?

– Пока не знаю, но ты не волнуйся, ужин будет хороший.

– Ты же так занята сейчас на работе… Мы подумали, что сами принесем ужин.

– Ой, да что ты, Аурора, не нужно, спасибо.

– Не отказывайся, дочка, мы вчера выиграли два возврата и одно окончание[4], давай мы хоть раз… Ты свари бульон, он у тебя такой вкусный, и делать нетрудно, ну и вино с тебя, и, конечно, туррон. А остальное мы принесем, ладно?

Жена первого Пепе Мартинеса вдруг понимает, что жена второго ей не отвечает.

– Диана? – но до нее доносится лишь странный чмокающий звук. – Диана? – Неопределенный вздох. – Диана, у тебя все нормально?

– Пепе, погоди, – вот и все, что слышит Аурора. – Хватит, я на работу опоздаю… – А потом: – Ладно, хорошо, дай я хотя бы с твоей матерью договорю, – и Диана наконец ей отвечает.

– Аурора? Спасибо тебе большое, хорошо, давай так, а теперь прости, мне пора бежать, а то… Пепе, сейчас дети встанут, я серьезно… – Но ее смех в трубке опровергает ее слова. – Ой… Пока, Аурора, я тебе позвоню попозже, спасибо за все.

Тем утром Пепе Мартинес приходит на работу с опозданием.

Диана Сальгадо – нет, потому что ее поликлиника совсем рядом с домом.

«Ну и нечего к ним вовремя приходить, раз корзины не дали», – думает Диана, вызывая первого пациента.

К половине девятого вечера двадцать четвертого декабря Диана приготовила только кастрюлю бульона и к нему – вареное яйцо, курицу и хамон. И конечно, собрала два подноса с десертами: один с разными видами туррона, второй – с польворонами и марципановыми фигурками.

– И это весь наш ужин, мам? – Судя по ее недовольной гримасе, Мариана уже успела забыть о своей строгой диете.

– Нет, не волнуйся. – Хотя Диана и сама переживает. – Бабушка с дедушкой сказали, что в этом году ужин с них.

– Серьезно? Хм…

В этот момент раздается звонок в дверь.

– О, это, наверное, они, я открою.

Ее бабушка с дедушкой живут совсем рядом, но тем вечером они проделали долгий-предолгий путь.

Оба родились в третьем десятилетии двадцатого века. Он помнит звуки, образы, подробности войны. Она – нет, но, если закроет глаза, увидит перед собой продуктовые карточки на свою семью так ясно, будто держит их в руках.

Да и после войны жизнь их не баловала. Пепе чуть не эмигрировал в Бельгию по стопам Арсенио, своего кузена. Каждый год он ездил на заработки во Францию – собирал виноград. Каждый год ему было тяжело уезжать и еще тяжелее возвращаться. В одном из поездов, которому суждено было стать последним, он познакомился с Ауророй – девушкой, которую наняли поварихой для испанских сезонных рабочих и которая не хотела жить за границей. С первого же взгляда она ему очень понравилась. А когда он узнал ее получше – понравилась настолько, что он вернулся в Мадрид, чтобы остаться там с ней.

Их первым домом стала комнатушка, которую им пересдал знакомый; старшая дочь их родилась задолго до того, как они смогли позволить себе снимать целую квартиру. У него бывало по четыре работы одновременно. Она занималась домом, растила детей, шила, раскладывала листовки по конвертам, а конверты – по почтовым ящикам, делала куколок из фетра, а по воскресеньям ездила к родителям в деревню и закупала овощи, которые потом продавала по утрам с лотка – устанавливала его у ворот рынка Барсело при попустительстве кузена, муниципального полицейского.

В своей жизни они повидали много отчаянных дней и памятных ночей, и жизнь эту они ни за что не променяли бы ни на какую другую.

– Мам, пап, вы чего?..

Вечером двадцать четвертого декабря они разворачивают свертки и открывают пакеты: россыпи креветок, дюжина толстых омаров из рыбной лавки, хамон, вяленая свиная лопатка, копченый лосось, две запеченные бараньи ноги – только в духовке разогреть. Сын смотрит на них, не веря своим глазам.

– Вы чего, с ума сошли?

– Нет, сынок, – говорит отец. – Вы просто понятия не имеете, что такое кризис. Если я стану тебе рассказывать…

– Брось, Пепе, – его жена улыбается и обнимает внучку. – Не надо этих нравоучений, не будь занудой.

Поначалу Чаро собиралась рассказать им на Новый год, рассчитывая на символизм даты: новый год – новая жизнь.

Но на Новый год ее брат Паскуаль устроил ужин для всей семьи, и она так растрогалась, когда другой брат, Альфредо, обнял ее и попросил прощения за то, что не поддержал ее раньше, а Хайме, племянник, вызвался бесплатно сделать ей сайт, а Ана, сестра, сказала, что уже договорилась с Себасом, своим родственником по мужниной линии, который сейчас работает консьержем (плохие времена), а вообще-то он инженер и с радостью возьмется за ремонт, – что еще до начала ужина успела поднабраться.

Чаро не помнит, когда в последний раз пила в таком ритме, но она очень боится и очень воодушевлена своими планами, а потому продолжает пить, не ведя счета бокалам. В четыре утра ей кажется, что она в отличной форме, но, встав со своего места, внезапно обнаруживает, что не может идти прямо.

– Отведите меня домой, пожалуйста, – просит она, хотя и сестра с мужем тоже не очень-то бодры. – Я, кажется, напилась.

Хорошо, что все они живут в одном районе, так что домой можно дойти пешком.

– Подняться с тобой? – спрашивает Ана у подъезда.

– Нет-нет, мне уже лучше…

Ее хватило ровно на то, чтобы с достоинством войти в лифт, с третьей попытки открыть дверь и прямо в одежде рухнуть на кровать, – позже, возвращаясь из ванной, где ее в очередной раз вырвало, она все-таки сняла платье. Проснувшись, почувствовала, как ее затылок пронзает тупым гвоздем. Часы показывали пять вечера, так что в Новый год она с детьми так и не поговорила. Ну ладно, решила она перед сном, тогда утром в День волхвов.

Но День волхвов был любимым праздником ее мужа. Шестого января утром, пока все разворачивали подарки, она только и думала, что о муже, и так ей было больно от его отсутствия, что она сдалась раньше времени. Все-таки