Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

«И где черти носят эту похоронную команду? Гниющий труп и толпа угрюмых грязных индейцев на пороге. Черт! А ведь утро так славно начиналось…» — подумал он.

Пахаюке в голову не приходило умолять полковника. Он рассказал о своем деле со всем возможным красноречием, и в просьбе ему было отказано. Как будто мало было унижения в том, что ему приходится просить разрешения на охоту! Он не собирался ронять свое достоинство, вступая в споры. Но у него была еще одна просьба.

— Полковник…

Нейл сердито поднял голову.

— Мои люди могли заразиться белой болезнью. Вы можете дать «приказ» своему доктору поцарапать нас, чтобы не допустить болезни? — Пахаюка быстро уяснил не только понятие субординации, но и что такое профилактическая медицина.

— Нет. Вакцины едва хватит на солдат и офицерские семьи. Нам нечем привить четыре сотни индейцев. Шоу, скажи вождю, чтобы он увел своих людей к агентству и ждал там, пока прибудет продовольствие. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Бритт! — рявкнул он в отрытую дверь. — Где шляется этот черномазый?!

В дверях показалась черная лоснящаяся физиономия ординарца.

— Куда запропастились эти чертовы пэдди с лопатами? У меня там труп уже завонял — пусть зароют поскорее.

— Слушаюсь, сэр! — и физиономия исчезла.

Пахаюка развернулся и вышел навстречу теплому опьяняющему мартовскому солнцу. Он крикнул Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели и Ищущей Добра, чтобы они собирались в дорогу. Потом жестом подозвал к себе Ласку, окруженную кучкой солдат. Рядовым жены не полагались, и вокруг форта как грибы после дождя росли бордели или, как их называли, «свинофермы». Некоторым удавалось «лакомиться» втихаря, спрятав свою возлюбленную где-нибудь вдали от любопытных глаз. Особенно ценились женщины-чероки, считавшиеся признанными красавицами. Но на сотни миль вокруг не было женщины прекраснее, чем девятнадцатилетняя Ласка. И она прекрасно это знала. Белые стаями увивались вокруг нее, куда бы она ни приехала, и это была еще одна проблема для Пахаюки.

Униженный и разъяренный Пахаюка ввалился в свое типи, где разыскал среди пожитков водонепроницаемую сумку, в которой хранились благодарственные письма всевозможных белых вождей. Скрестив ноги, он уселся перед костром и, пока жены, дочери и внучки выносили пожитки и разбирали типи, скармливал все эти бумаги огню, одну за другой.

Пахаюка с Осами направился от форта в сторону агентства, чтобы солдаты не последовали за ним, но едва скрылись из виду здания команды лесорубов, команды водовозов и команды охотников, Пахаюка повернул на северо-запад к Пиз-Ривер, в земли нокони. Осы успели дойти до самого южного из притоков Пиз-Ривер, когда разразилась оспа. Как только над типи начали раздаваться вопли скорби, Ласка оседлала свою лошадь и отправилась одна на поиски Надуа и Имени Звезды. Болезнь пришла и в их семьи.

Надуа опоздала. Когда они с Именем Звезды, Волчьей Тропой и Лаской подъехали к знакомому типи Разбирающей Дом с большим желтым солнцем на покрышке, они увидели у входа Пахаюку с воздетыми руками. Его правая коса была отрезана, а лицо выкрашено в черный цвет. Он возносил молитвы о душах своей сестры Знахарки, племянника Рассвета и жены племянника Разбирающей Дом.

С криками и плачем Имя Звезды и Волчья Тропа бросились разыскивать свою мать. Черную Птицу болезнь пощадила, но лицо ее было покрыто оспинами. Она причитала, сидя в своем типи. В скорби она срезала верхние фаланги на среднем и безымянном пальцах левой руки. Клочья ее волос валялись вокруг нее на земле.

Словно в тумане стояла Надуа у входа в типи своей матери. Они не могли умереть! Только не Знахарка, не Разбирающая Дом и не всегда спокойный Рассвет! Только не все вместе! Ищущая Добра потянула Надуа за рукав, чтобы оттащить в сторону. Хоть Надуа и была на четыре фута выше, Ищущая Добра обратилась к ней, как в детстве:

— Малышка, лучше выйди, а мы сожжем типи вместе с ними.

Ищущая Добра повидала немало горя, но все равно по щекам ее катились слезы. Надуа словно не слышала ее. Она замерла у входа, глядя на знакомые вещи. Вот квадратное зеркало, украшенное перьями и колокольчиками, все еще висит на колышке. Вот сделанный из шкуры выдры колчан Рассвета висит рядом с его луком. Вот у постели Знахарки валяется ее сумка из кроличьей шкурки, а содержимое сумки разбросано по земле. В остальном все в типи казалось совершенно мирным, как будто хозяева просто уснули.

Заливаясь слезами, Надуа пересекла типи и начала собирать раскиданные листья, пакетики с порошками, коренья и складывать все это обратно в сумку. Плотно завязав горловину, она повесила сумку на пояс.

Тела лежали на постелях под одеялами из бизоньих шкур. Она встала над трупом бабушки, с трудом заставив себя положить ладонь на край одеяла. Она должна была это увидеть, иначе так и не смогла бы поверить в произошедшее. Она откинула одеяло, и ее едва не вырвало при виде того, во что болезнь превратила доброе, милое и приветливое лицо старой женщины. То же самое она повторила с матерью и отцом. Потом она отправилась искать Волчью Тропу и Имя Звезды. Пахаюка все еще пел свою песнь у входа, и ей пришлось обойти его.

Она привела товарищей с собой. Ласка и Ищущая Добра помогли им вытащить закутанные тела на улицу и погрузить их на лошадей. После этого они сели верхом на своих коней, и небольшая похоронная процессия двинулась через остатки лагеря к оврагам у берегов реки. Они похоронили Знахарку, Разбирающую Дом и Рассвета, уложив их тела в глубокие расщелины и завалив камнями, чтобы до них не добрались падальщики. Когда они умерли, Ищущая Добра благоразумно, пока не наступило окоченение, уложила их тела как полагается: с подтянутыми к подбородку коленями. Они набрали большие охапки цветов, росших повсюду, и положили их на могилы вместе с подношениями пищи. Надуа оставила лук и колчан Рассвета на камнях его могилы.

Когда шок немного отступил, мысли Надуа вернулись в прошлое, и она стала вспоминать тех, кого потеряла: она вспомнила легкий смешок бабушки, тихие поучения Разбирающей Дом, вечерние разговоры с ними у костра, мягкий голос Рассвета, учившего ее стрелять и ездить верхом… Ее тело начало сотрясаться от рыданий. Крича и завывая, она схватилась за нож и принялась кромсать свои густые светлые волосы. Она резала запястья и груди, что есть сил дергала себя за остриженные волосы. Ее крики скорби были направлены прямо в нависшее над головой небо. Так, стоя на коленях