Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

комнатами по обеим сторонам окружал дворик со всех четырех сторон. В каждую комнату вела массивная дверь, но ни одна не была закрыта. Некоторые комнаты, судя по всему, служили спальнями. В них лежали груды бизоньих шкур и даже парочка матрасов. На полу вместо ковров были расстелены волчьи и медвежьи шкуры.

Одна из кладовых оказалась почти полностью забита вяленым мясом и огромными бурдюками из бычьих желудков, заполненными топленым жиром. Другая комната от стенки до стенки была завалена кукурузой, початки которой, перевалившись через невысокий барьер, защищавший запасы от свиней, рассыпались по коридору.

— Patron, que haces tu con esos indios bravos? — бросилась к Медвежонку крошечная мексиканка, смуглая и вся в морщинах.

Тот ответил ей по-испански, и женщина убежала.

— Она спрашивала, что я делаю в компании диких индейцев. Я сказал, что мой дом — их дом, и что она должна сказать пастухам, чтобы те забили для вас бычка. Вы можете оставаться здесь, сколько вашей душе угодно.

— Я смогу здесь задержаться подольше, если окажусь снаружи, Медвежонок. — Надуа больше не могла выносить чувства, будто оказалась в западне.

— Моему мужу тоже больше нравится снаружи, — сказала Маленькая Ручка. — Но теперь он спит внутри хотя бы в холодную погоду, что бывает не так и часто.

— Но у меня всегда найдется типи для таких гостей, как вы. И чтобы показать, что я — команч.

— Команчи нападали на тебя, брат?

— Нет, Странник. Они сразу видят типи. Но иногда на меня нападают другие индейцы. Можете как-нибудь съездить со мной на охоту, если захотите.

— А на кого ты охотишься?

— На апачей.

— А я-то думала, чьи это скальпы висят над типи, — сказала Надуа.

Пока Странник со своим отрядом разбивал лагерь неподалеку от ранчо, к дому, покидая укрытия, потихоньку начали стекаться мексиканцы, называвшие Медвежонка хозяином. Они стояли вокруг и глазели, как забивают и жарят быка, а потом присоединились к трапезе.

— Медвежонок, — спросила Надуа за едой, — откуда у тебя все это? Ты убил тех, кто жил здесь раньше?

— Нет, сестра. — Он попытался подобрать слово «купил», но не сумел. — Я выменял его на мешок желтого металла, который скопил мой дед. Он отдал его мне перед смертью.

— Почему ты не вернулся к нам?

Ответ на этот вопрос дался Медвежонку с трудом.

— Я не мог, сестра. Я изменился. Народ изменился. Мне с Маленькой Ручкой лучше здесь. Я скучаю по жизни среди Народа. Но здесь я — вождь. Все это принадлежит мне. — Взмахом широкой ладони он показал в сторону сотни миль бурой долины и лиловых зубцов гор, отделявших ее от ярко-голубого неба. — Я могу поступать как мне вздумается. Наверное, мне даже не обязательно было давать мексиканским… — он снова попытался подобрать слово: властям? чиновникам? политикам? — …вождям ничего в обмен на эти земли. Они никому не были нужны и пустовали десятилетиями. Мы с Маленькой Ручкой восстанавливаем все потихоньку. Мексиканцы боятся команчей и апачей, поэтому они все и уехали. Но теперь они возвращаются, чтобы работать на меня.

Он знал, что работа на кого-то другого была не из тех вещей, которые команчам было легко понять. Они бы никогда не стали слушать другого человека, покорно склонив голову и теребя в руках шляпу, предлагая себя практически в рабство в обмен на защиту и средства к существованию. И уж точно им было не понять, как сильно зависели эти мексиканцы от своего странного молчаливого хозяина, носившего орлиное перо, заткнутое за кожаную ленту видавшей виды соломенной шляпы. Человека, чаще спавшего в палатке во дворе собственного ранчо, чем в доме. Но каким бы странным ни был Медвежонок, вакеро видели в нем человека, который справится с любым врагом.

Более века фермеры и скотоводы Северной Мексики подвергались постоянным нападениям команчей и апачей. Даже теперь выйти за пределы дворика ранчо было все равно что оказаться в зоне боевых действий. Это была ничья земля, в которой не существовало такого понятия, как милосердие, и где человек мог быть подвергнут мучениям и пыткам, попав в руки врага. Пастухи покидали ранчо только большими отрядами. Каждый из них был увешан патронташами, пистолетами, ружьями и огромными и острыми как бритва мачете, а еще свернутыми одеялами, длинными арканами и большими флягами, сделанными из тыквы. Но Эль-Патрон, Хозяин, нередко выезжал один. И иногда он возвращался с ужасным черным скальпом апача, свисавшим со ствола винтовки, которую он возил, упирая прикладом в бедро. Увидев такой скальп, развевающийся на ветру и напоминающий конский хвост, его люди начинали радостно кричать.

Шли месяцы, и Медвежонок начал уважать своих работников. Рядом с ним они казались детьми. Но все же им было не занимать смелости. Это была тихая отвага фаталистов, помогавшая им переносить все выпадавшие на их долю ужасы и трудности. Всю свою жизнь они были жертвами. Из-за того что приходилось жить вдалеке друг от друга, в поте лица работая на упрямой и засушливой земле, они не могли защищаться. Но когда их было много, лучшей армии Медвежонок не мог себе и пожелать.

Строгая дисциплина Джеймса Паркера и мудрые наставления Старого Филина сделали Медвежонка хорошим руководителем. Он сам принимал все решения, касавшиеся ранчо, и едва ли не во всем управлял жизнью своих работников. И делал он это не потому, что хотел, а потому, что этого от него ожидали. Он был им нужен. И, хотя Медвежонок сам этого и не понимал, они были нужны ему.

Странник и Надуа с друзьями провели у него в гостях неделю, которая пролетела незаметно. Наконец они решили возвращаться на север. Провожая их, Медвежонок стоял рядом с Маленькой Ручкой, положив ладонь на ее плечо. Оба они долго махали вслед удаляющемуся отряду, который вел с собой двадцать голов скота — подарок Медвежонка. Куана назначил себя главным погонщиком и разъезжал среди стада верхом на терпеливом старом пегом коне. Прикрикивая, щелкая кнутом и раскручивая лассо, он постоянно подгонял животных. Заодно он учился набрасывать лассо им на рога — страшные и кривые, длиннее его рук. Скот воспринимал его с тем же спокойствием, с которым переносил слепней, мошкару, москитов и змей.

За неделю, проведенную с дядей, шестилетний Куана совсем избаловался. Он очаровывал женщин, и те подкармливали его сладкими кукурузными лепешками. Каждый вечер он проводил, сидя на корточках возле грубой глинобитной стенки ранчо в обществе вакеро, с серьезным видом пробуя их длинные тонкие самокрутки и внимательно вслушиваясь в странный мягкий говор, звучавший вокруг. Сидя на можжевеловых и мескитовых перекладинах загонов, он часами наблюдал,