Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

мужика нету. Где они? Так что голос придерживай, Михаил свет Семенович. Нам даже поплакать по-людски и то не довелось. – Она низко склонилась над чашкой, торопливо, обжигаясь, стала есть кашу.

Он полез за кисетом. Табак хорош тем, что в затруднительную минуту всегда под рукой. А Марья с виду смирная. Но – язва. Порода балаболкинская, со злой присадкой…

Одна из баб, Христина Петрова, налила в кружку кипятку, села за печкой напротив Михаила. От тепла и горячей каши ее лицо покрылось румянцем, челка густых русых волос наползла на малоприметные брови.

– Я своего мужика совсем уже позабыла… – сказала она. – Нет, правда. Ночью иной раз думаю: приди ты ко мне хотя бы во сне. Не идет.

– Жила мало, потому… – вздохнул кто-то.

– И месяца не жила. Ничего-то я, бабоньки, не распробовала даже. Сейчас бы – другое дело. Уж я бы… – стрельнула блестящими ореховыми глазами в Михаила. – Уж теперь-то маху бы не дала. – Положила руки на затылок, по-кошачьи потянулась, приоткрыла рот, обнажив кипенно-белые зубы. – Как думаешь, Михаил Семенович?

Громко постучав ложкой по столу, Марья предостерегающе сказала:

– Христя!

– Я уже двадцать шесть лет Христя, – с ленцой сказала она, но руки с затылка убрала, выпрямилась. – Может, я хочу не того, об чем ты думаешь. У меня, хочешь знать, сурьезные мысли.

Бабы засмеялись, Марья строго прикрикнула:

– Перестань! Чего выламываешься! Стыдно! Да если бы мужик твой мог подняться, он бы не знаю что с тобой сделал за это.

– То-то и оно-то, что не подымется. И куковать нам одним до скончания века. А ты на меня, Марья, прикрикивать не имеешь правов. У тебя трое. А я – колосок на пустыре. Так что… – Задумчиво улыбаясь, оглядела Михаила: – Ты вроде ничего… Помоги обзавестись ребятенком. Поищем вместе вечерочком под кусточком, а?

Он сдвинул брови, грубо бросил:

– Дури, да меру знай. Не на посиделках находишься. – Достал из кармана ученическую тетрадь, спросил у Марьи: – Сколько сегодня сжали?

– Почти ничего. Всего один раз обошли поле.

– Ну вот… На простой я составлю акт.

– Что акт! – поморщилась Марья. – Дело не только в поломке. Трактор сейчас наладим. Но комбайн пускать все равно нельзя. Говорила же тебе: хорошо подумай, куда ставить комбайн. Сюда погнал. День на перекочевку потеряли. И зря все…

Марья накинула на плечи телогрейку с большими заплатами на локтях, вышла из вагона. Он двинулся следом. Христина стояла у дверей, подпирая спиной окосячку. Посторонилась, давая дорогу, но как только он поравнялся, легонько двинула плечом, подмигнула. «Паразитка, ну и паразитка, – беззлобно подумал он, закрывая за собой дверь. – Зажать бы тебя в темном месте…» Не додумал. За тонкой дверью захохотали бабы, и этот хохот подстегнул его. Догнал Марью, сердито сказал:

– Весело живете, черт вас забери!

Она не ответила, даже не взглянула на него, подошла к полю.

– Видишь?

Вокруг всего поля тянулась узенькая, в захват комбайна, полоска жнивья. Он не сразу уразумел, что хочет показать Марья. Если поле – видел уже. Низкорослая реденькая пшеница с поникшими колосьями, на сжатой полоске столь же реденькая щетина стерни… постой, постой, в стерне полно необмолоченных колосьев. Добрая четверть, а то и треть без того никудышного урожая остается на земле.

– Ты это мне показываешь? – он наклонился, набрал горсть колосьев. – Это? За такой вредительский брак знаешь что бывает?

– Постращай меня, может, и перепугаюсь. – Марья пошла по жнивью, стерня под ее ногами сухо трещала. – Колосья не все. Погляди на землю.

На серой земле то тут, то там литыми золотниками лежали зерна пшеницы. Уже догадываясь, что означают колосья и зерна на сжатой полосе, но не веря, не желая верить своей догадке, он сказал:

– Ну и делов наворочали…

– Мы же и «наворочали». Да причем тут мы? Пшеница перестояла. А мотовило знаешь как лупит – зерно дробью во все стороны. И колос прилег к земле, не весь срезается.

– Ниже надо срезать, ниже!

– Пробовали, ножи землю цепляют, и в бункер не столько зерна, сколько дресвы идет.

Он повертел головой, оглядывая поле.

– Что же дальше-то, Марья Степановна?..

– Господи, он у меня спрашивает! Об этом я тебя спросить должна, – с горечью проговорила она. – Ты мужик.

– На меня, Марья Степановна, не кивай. Дело-то совместное.

– Вспомнил! Говорила тебе: надо убирать поле в Узкой пади. Там хлеб получше, урону будет меньше.

Что верно, то верно – говорила. И хлеб в Узкой повыше, не полегший – тоже правильно. Но до выбора ли тут? И с чего это она нажимает, что говорила, предупреждала… В случае какой заварухи обвинять зачнет: мол, сказано было, советовала, мол. Сама в стороне останется, а шишки – на него повалятся. Ловкая бабенка, ничего не скажешь.

– А это поле дядя убирать будет? – спросил он.

– Но так убирать нельзя. Хлеб этот на наших слезах вырос. А мы его на ветер пустим… Нельзя так убирать, Михаил Семенович.

– Как убирать, сама думай. Ты на это поставлена. С тебя и спрос будет.

У Марьи круто изогнулись брови, глаза стали большими и удивленными, налет холодноватой недоступности сошел с лица, стало оно обыкновенным и привлекательным этой своей обыкновенностью. «Красивая, язва…» – с каким-то тоскливым осуждением подумал он и пошел к вагончику.

Бабы уже пообедали, перемыли посуду. Подростки лежали на нарах, курили вдвоем одну папироску.

– Пошевеливайтесь, бабы, – сказал он.

Христина заулыбалась, хотела сказать, должно быть, что-то веселое, но вошедшая следом за ним Марья сердитым взглядом остановила ее, спросила у Михаила:

– Так что, в Узкую не покочуем?

Ишь чего захотела! Сюда день кочевали. Отсюда – день. По чьему указанию бестолково гоняется с места на место техника? По указанию заместителя председателя Михаила Семеновича Манзырева. Ты никак, красавица, подловить меня хочешь? Не получится, милая.

– Я, по-моему, на русском языке сказал: убирайте тут.

– Так я тебе тоже по-русски говорю: губить урожай не будем. Слышите, бабы, чего он хочет? Чтобы мы верхушки сшибали…

– Ты вредную агитацию не разводи!

– Зачем так нервно разговариваешь? – со смешком спросила Христина.

Он подумал, что влезать в спор с ними ему не с руки. От спора до ругани один шаг. А зачем ругаться, себя надсаждать?

– Не затевайте шумиху, бабы, – попросил он. – Не бог и не царь я. Надо мной тоже начальство есть.

– Я поеду к Ивану Афанасьевичу, – сказала Марья.

– А это уж твое дело…

Он проехал по другим полевым станам и домой вернулся уже в потемках. Лушка сказала, что в конторе его дожидается Иван Афанасьевич. Стало быть, Марья успела настучать.

Открыв дверь в контору, услышал торопливый говорок Ивана Афанасьевича.

– Не бойся ты, не бойся, родненькая. Пусть с меня