Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

– А я проницательное винцо курил…

– И будет день, свет будет. И соберут всех собраньем большим. И каждому – свою особую службу. И даже твоему убиенному брату…

– Глаголь. Веди. Добро. Опять глаголь. И опять веди…

– Да божье ли это дело – такой старинный зверь? Кем он дан? Может, совсем допотопный? Уместно ли брать такого?..

Смиряясь, учинял подробности на чертежике. Хорошо помнил строгий наказ, полученный перед уходом из Якуцка:

смотреть, каковы в разных краях реки,

и каковы у тех рек берега,

и есть ли на них какие выметы,

и есть ли ухожие места и лес, который к судовому и ко всякому делу бы годился,

или горы, и сколь высоки?

Все помнил.

Приходил помяс, боясь помешать, садился на дальний конец лавки.

– Помилуй нас, грешных, и призри в конечной сей беде… Да даст ти Господь благая и полезная получити везде…

Маялся, тряс голой головой. Что-то сильно мучило Лисая, но молчал, молчал, отделывался бормотанием виршей.

– Кто словом и делом последний невежа, все в его Божией и всемогущей безсмертной деснице содержится. И кто на него уповает, то во всем врагов своих не убоится…

Не хотел вспоминать Свешников, да как-то само собой вспоминалось: енисейский казачий десятник Елисей Буза с небольшим количеством людей с дальнего похода на Оленек вернулся совсем богатым. А служилый человек Максим Телицин и с ним другой енисейский казак Дружинка Чистяков воопче вернулись из полярной сендухи очень небедными.

А тут? Прав Косой: пустыми нельзя вернуться.

Расспрашивал помяса:

– Раньше много ходило писаных?

– Раньше много, – кивал, дергаясь, помяс.

– Куда же ушли? Почему не прикочевывают к зимовью?

– Вор Сенька Песок распугал дикующих.

– Ох, Лисай, наверное, я тебя сдам воеводе, – пугал гологолового Свешников. – Сдам, как самого главного пособника упомянутых воров. Потворствуя тем ворам, ты, Лисай, большую поруху учинил казне.

Помяс тряс головой. Он-де не потворствовал. Его силой заставили.

– Почему со мной сидишь? Почему не с казаками?

Тряс голой головой:

– Бьют.

Но однажды придвинулся почти вплотную. Позвал:

– Степан…

– Ну?

– На волю бы, Степан. Вот выйти б на воздух. Свободно, как гусям бернакельским.

Не сразу дошло:

– Каким гусям?

– Бернакельским.

Лисай повторил, и Свешников сразу посуровел.

Известно, помясы – люди ученые. Они всякие книги могли листать. Могли листать и такую, в которой изображен бернакельский гусь. Но почему Лисай заговорил о таком именно сейчас, в полночь? Говорил московский дьяк: «Вот будет такое, явится человек, назовется Римантас». Почему же не называется Лисай так? Кто все перепутал? Откуда вспорхнул гусь бернакельский?

– Чего хочешь?

– На волю хочу, – затосковал помяс.

Свешников невольно положил крест. Опять вспомнил московского дьяка: «Вот пойдешь с отрядом сына боярского Вторко Катаева. Дело казенное. Будешь идти, пока идут ноги. Однажды появится человек, назовется литовским именем Римантас. Скажет: не суетись, мол, как гусь бернакельский. Такому человеку доверяй». Это Лисаю-то доверять? – уставился с сомнением.

– Душно в стенах, – трясясь, объявил Лисай. – Выйти бы.

– В ночь? Да зачем? Здесь говори, никто не слышит.

– Нет, не сейчас. Здесь стены слышат.

Боялся, видно, доверять. А на бернакельского гуся мог случайно наткнуться. Сейчас всплыл этот гусь в больном мозгу, вот и все. Не мог московский дьяк иметь в виду такого Лисая.

Глухо.

Утром встретились над рекой.

Вода внизу бесится – рычит, вгрызается в каменные берега, рушит стоячие льды, тащит с верховьев неисчислимые обломки деревьев. Бьет, мочалит мокрые стволы в камнях, мир дрожит.

– Ох, уйдут казаки, Степан!

– Это и вся новость? – удивился Свешников.

И посмотрел внимательно:

– Или хочешь каким именем назваться?

Сам почему-то помнил слова московского дьяка: «А понадобится убить – убей». Да что же это такое? Что за морок? Почему руки хватают воздух, и ничего больше? И почему не выходит никто и ниоткуда?

Повторил:

– Или хочешь назваться каким именем?

– Да Лисай я! – возразил помяс.

– Почему сюда привел?

Свешников ни в чем не верил помясу. Кстати, мог Лисай знать литовское имя. В Аптекарском приказе много шишей, казенных шпионов. Сказал, успокаивая:

– Да ладно, Лисай. Никуда не уйдут казаки. Только грозятся. Им за своеволие ноздри вырвут. А куда человеку без ноздрей? К чему принюхиваться? Вот дождемся кормщика Цандина…

– Не будут ждать казаки кормщика! – горячо, в каком-то болезненном волнении зашептал помяс, весь трясясь, весь встряхиваясь от внутреннего испуга. – Не верят они, что Цандин придет. Сильно сбивают казаков Косой да Кафтанов.

– Ну так что?

– Неужто не понимаешь?

– Да что понимать? Объясни словами.

Помяс задрожал и выкрикнул уже в совершенном отчаянии:

– Ты сам отпусти казаков, Степан!

– Это как?

– Ты их сам отпусти! – быстро забормотал помяс, задергался, задергал голой головой. – Может, Гришку, оставь – таскать тяжести. Он совсем глупый. Да еще крикнуто на него в Якуцке слово. А остальных отпусти, пока они не двинулись силой. Прямо скажи: отпускаю, мол, вас, собственной волей. Прямо скажи: не желаете подчиняться передовщику, лучше уходите. И ни в чем им не перечь, пусть уходят. Пусть забирают плот и плывут куда хотят.

– Спятил, Лисай?

Помяс придвинулся вплотную, на ветру как бы заледенел. Но моргнул круглыми, мутными, как у птицы, глазами, задышал нехорошим духом:

– Я, Степан, говорю дело.

– Да какое же?

– Отпусти людей!

Оглядывался, подмигивал, дергался, как паралитик, шатало его на ветру:

– Отраднее будет Содому и Гоморре, неже тому роду… Приличны же и мы к сему речению, поне забываем прежнюю свою невзгоду…

Пугливо оглядывался:

– Казаки не станут чиниться.

Свешников покачал головой. Видно, не прошла для Лисая бесследно одинокая зимовка в сендухе. Не выдержал, повредился в уме. Сказал ласково:

– Ты сам подумай. Как я отпущу казаков? Что тебе да Гришке делать со мной в сендухе? Да и зачем отпускать казаков?

– Как зачем? Они бабу Чудэ пугают!

Свешников рассмеялся.

От его смеха помяс побледнел, сжал на груди кулаки:

– Я правду говорю. К страшной бабе Чудэ память возвращается. Может, еще совсем вернется. Чудэ видит тебя, ей сразу легче. Раньше ничего не помнила, сейчас многое вспоминает.

– Непонятное говоришь.

– Ты слушай, – зашептал помяс, дергаясь и оглядываясь. – Я много горя перенес, лишнего не скажу. Считай, один сидел в сендухе. Без всяких людей, нюмума. Ведь страшно. Дождь бусит – страшно, снегом запуржит – еще страшнее. Но сидел, ждал терпеливо.

– Чего?

– Ждал, когда память вернется к бабе. Ходил по следам страшной бабы, заранее построил плот с ларями. А память у дикующей: как солнышко блеснет, так исчезнет. Вот была память, а вот – нет. Одно время так даже думал, что умру раньше бабы. Но Бог миловал.

– Да что может вспомнить больная баба?

– Как что? – затрясся, озираясь, помяс. Кажется, сильно возмутился словами Свешникова. – Как что? Ты сам подумай! Я ведь говорил: такая баба многое может вспомнить.

– А как