Белая кость - Роман Солодов

платили за его экономическое образование… Он всем руководит, наш Павел. Он — хозяин! А ты — офицер. Что ты в этом понимаешь? Почему мы должны делить имение? Ты что, думаешь, тебя нищим оставили? Как ты вообще мог такое подумать о нас? Павел как раз о тебе подумал. Позавчера, когда я сообщил ему о нашем решении, первый вопрос, которой он задал мне: а как же Дмитрий?

— А почему ты со мной не поговорил сначала?

— Да потому что ты только сегодня приехал, а разговор возник из-за Иры. Я не хочу терять сына из-за революционных химер, а он настолько влюблен, что готов ради нее на все! Эти еврейки… — Платон Павлович отпил вина и поставил бокал на стол. — Ты пей! Портвейн хорош. Я потому и поставил так жестко, да или нет, что боюсь за Павла.

— Ты победил…

— Дай-то Бог…

Они помолчали, выпили немного вина, отец с удовольствием закурил сигару. Откинулся в кресле и смотрел на сына, который сильно возмужал за эти полгода, — настоящий мужчина. А ведь ему только восемнадцать. Он правильно сделал, что не стал копить обиды и пришел для мужского разговора. Но что делать? Нет идеальных решений в подлунном мире! Они долго спорили с Дашей. Жена хотела, чтобы ее любимец тоже получил причитающуюся ему долю в усадьбе, но он в конечном счете убедил ее, заявив даже, что так будет справедливей, ибо Павел трудом своим зарабатывает наследство, а Дмитрий, не приложив никаких усилий, получит все это просто по праву наследника и, как совладелец, ограничит Павла в свободе распоряжений. Дело даже не в самой усадьбе. Не дом (большое двухэтажное здание с колоннами) и сад составляли основу богатства Бекешевых, но крупное хозяйство с десятками работников. Элеватор, амбары, конюшня с породистыми лошадями на продажу, хлевы, лесопильня, молочный заводик, откуда ежедневно уходило в город несколько подвод с бидонами жирного молока, творога и сметаны, сыроварня, большой ледник, покрытый толстым слоем опилок, теплицы, мясобойня, оранжерея с круглый год цветущими растениями, пойменные луга, лес, поля с урожайными сортами пшеницы… Все это легло на плечи Павла, когда Платон Павлович понял и почувствовал, что становится стар. Это хорошо, что младший сын не горячится, не задает неизбежных в таких случаях вопросов, но выжидает, когда начнет отец, — мальчик умеет быть выдержанным. Ну что ж, он тоже умеет держать паузу. Пускай все же сын начнет первым. Даже интересно, что-то он скажет? Когда человек ощущает несправедливость по отношению к себе, в речах проявляется его истинное лицо.

— Я пойду? — неожиданно спросил Дмитрий и встал с кресла. — Портвейн был хорош. Спасибо.

— Сядь, — указал на кресло Платон Павлович и повторил с легким нажимом, видя, что Дмитрий не торопится выполнить его просьбу. — Сядь!

Сын сел на место и приготовился слушать. Но, к его удивлению, отец заговорил не о деньгах:

— Знаешь, Дима, оглядываясь назад, я признаю, что был излишне строг с вами. Можно было и побаловать… Но я искренне считал, что так будет лучше для вас, если вы рано начнете самостоятельную жизнь с малыми средствами. Сейчас я не знаю… Может, Даша права, и я должен был понять, что вы еще дети в тринадцать лет. Что скажешь? Имеете обиду на отца?

Дмитрий пожал плечами:

— Как вышло, так вышло. Знаешь, отец, для меня было потрясением, что ты выдал меня обществу за орехи. Я тогда считал, что ты меня предал… Как это так?! Меня, дворянина, выдать этим… Потом дошло: ты дал мне понять, что нет привилегий у преступника. Это был хороший урок.

Отец нагнулся к столу, открыл ключом один из ящиков и с заметным усилием вытащил оттуда шкатулку, искусно выточенную из камня и размером с хороший книжный том. Поставил ее на стол и придвинул к ней настольную лампу.

— Полгода назад у тебя здесь стояли свечи, — заметил Дмитрий, бросив только мимолетный взгляд на ларец.

— Благодаря Павлу у нас теперь и в подвале электричество, — говоря это, Платон Павлович вставил маленький ключик в замок шкатулки и открыл ее.

— Сокровища аббата Фариа, — произнес Дмитрий, скрывая за усмешкой восхищение. До этого он видел только небольшую часть сокровищ.

Восхищаться было чем: блестело золото, сверкали драгоценные камни колец, браслетов, сережек, брошей, диадем… Это было не многотысячное богатство, счет мог идти на десятки тысяч рублей.

Отец взял золотой с сердоликами браслет и мягко пропустил его между пальцев, укладывая обратно в ларец. С характерным для благородного металла тихим звуком, никак не напоминающим лязг железа, он лег обратно среди своих драгоценных сотоварищей.

— Это теперь твое, Дмитрий, — сказал он. — Твоя доля от нашего с Дашей наследства. Пусть она не равноценна Павловой, но уверяю тебя: она достаточно велика, чтобы ты считался богатым человеком и смог сделать хорошую партию. Надеюсь, ты в этом не сглупишь как твой брат. Бери, — он символически подтолкнул шкатулку к Дмитрию.

— А Павел знает о вашем решении? — Дмитрий указал на шкатулку.

— Павел все узнал после того, как задал вопрос, что тебе останется. Ира, естественно, нет. И не надо ей знать.

— И что я с этим буду делать?

— Это твое — делай что хочешь. — Отец посмотрел сыну в глаза, и Дмитрий понял, что не очень-то властен он над своими сокровищами.

Дело совсем не в том, что кто-то может запретить ему сделать подарок дорогой кокотке, что-то заложить в случае карточного проигрыша, просто продать для того, чтобы иметь деньги на цыган в «Яре»… Он может себе это позволить, но никогда не сделает, потому что это не только богатство, но память о предках — эти семейные реликвии должны передаваться из поколения в поколение. С ними расстаются только в случае жизненной необходимости, когда ситуация хватает за горло, и если пожадничаешь — погибель!

— Ты сам знаешь, папа, я ничего с этим не буду делать. С собой уж точно не возьму. Так что это ничего не меняет. Ты бы не держал эти цацки в столе — неровен час… Лучше всего какой-нибудь тайник иметь в доме. Чтобы только ты, мама, я и Паша. И все!

— Да, я скажу Павлу, — согласился отец, сознательно не упоминая невестку. — Больше никто знать не должен. Но это не все. Сколько тебе нужно будет, когда закончишь училище?

Дмитрий пожал плечами:

— Меня считают богатым в училище. Но юнкер — это одно. Порой синенькой на месяц хватает. А офицер — совсем другое.

— Можешь мне не говорить. Начнем с того, что квартира должна быть приличной. Ты ведь в первом десятке по