Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

— Она твоя, сынок…

Щеки Старого Филина ввалились от обезвоживания и голода, и кости его черепа теперь отчетливо проступали. Синюшная кожа, обтягивавшая их, казалась полупрозрачной. Его глаза были закрыты, на мертвенно-белых веках стали видны тонкие фиолетовые жилки. Пересохший язык слишком распух и не помещался во рту.

Медвежонок взял его костлявую руку и нежно погладил ее, стараясь хоть немного согреть холодную кожу. Ему не сразу удалось нащупать пульс на тощем запястье, и он испугался, решив, что Старый Филин умер. Но тут он почувствовал слабое биение сердца.

В типи стояла ужасная вонь, многократно усиленная летней жарой. Медвежонок и Луговая Собачка тщательно обмывали больного после каждого приступа поноса и рвоты, но запах был неистребим. Теперь в организме Старого Филина не осталось ничего, что бы он мог исторгнуть. Старик дернулся, охваченный жесточайшими и болезненными судорогами. По мере того как с обезвоживанием из него уходила жизнь, он все глубже погружался в оцепенение.

— Воды…

Медвежонок уже был наготове и влил немного воды между пересохших губ. Еще немного воды он брызнул на ладонь и обтер его лицо и грудь деда.

— Мешок…

— Я уже дал тебе мешок с амулетами.

— Мешок…

Медвежонок поднимал один мешок за другим, показывая их Старому Филину, который с трудом мог открыть глаза. И всякий раз старик качал головой. Наконец мешки закончились.

— Мешок…

— Где?

— Кровать…

Медвежонок встал на четвереньки и принялся рыться в груде коробок у стены рядом с собственным ложем. Там он обнаружил тяжелый кожаный мешок. На нем не было никаких украшений, но что-то внутри него позвякивало.

— Твой…

Медвежонок развязал горловину мешка и заглянул внутрь. В мешке оказалась большая груда золотых монет — сокровище, которое Старый Филин скопил за три года. Это были монеты, которые он получал от молодых воинов, возвращавшихся из налетов. Он убеждал их, что монеты бесполезны, и предлагал избавить от них.

— Твой… — повторил он, после чего на его лице появилось подобие улыбки — старик успокоился. — Люблю тебя… Медвежонок… — прошептал он. — Горжусь…

— Я тебя тоже люблю, дедушка.

Старый Филин дернулся еще раз и затих. На его истерзанном агонией лице появилось умиротворенное выражение.

Медвежонок положил ладонь на холодную костлявую грудь, стараясь уловить биение сердца. Он знал, что смерть деда неизбежна, но не был к ней готов. И никогда не смог бы подготовиться. Положив обе ладони на грудь Старого Филина, Медвежонок запрокинул голову и завыл. Это был звериный вой, столь же лишенный всего человеческого, как и вой его нового тезки — волка.

Возможно, именно это и пытался сказать ему волк в тот миг, когда эхо разнесло его вой над холмами и Медвежонок увидел свое видение. Братец Волк предвидел будущее и пытался его предупредить. А Медвежонок не внял предупреждению. Он не должен был позволять деду помогать белым. Он должен был остановить его так же, как Старый Филин давным-давно, лет десять назад, не пустил его в набег вместе с отцом.

Теперь над деревней поднялся оглушительный шум: плач по двум вождям сливался с воем Медвежонка. Наконец Медвежонок тряхнул головой и осмотрелся, будто проснувшись от кошмара и обнаружив, что реальность еще хуже. Он укрыл лицо Старого Филина бизоньей шкурой и пошел помогать Луговой Собачке — женщине, которую звал бабушкой.

В типи Санта-Аны стояла странная тишина. Медвежонок заглянул внутрь, жмурясь от тусклого света. Внутри в растекающейся луже собственной крови лежала Луговая Собачка. Она скрыла себе горло ножом, и теперь разрез зиял, словно второй рот. Рядом лежала Дикая Полынь. Он попытался нащупать у нее пульс, и это ему удалось. Руки его были все в крови, вытекавшей из глубоких разрезов на ее обнаженных обвисших грудях. Она была без сознания от истощения, истерики и потери крови.

Медвежонок закрыл лицо Санта-Аны одеялом. Кожа складками свисала с его большого тела. Его ввалившиеся щеки казались насмешкой над привычным образом крепыша, которым он был при жизни. Женщины начали с воем входить в типи, они рвали на себе волосы и одежду. Медвежонок оставил Дикую Полынь на их попечение, а сам легко поднял бабушку и отнес ее в типи деда. Она совсем исхудала, с каждым годом становясь все больше похожей на мужа. Он осторожно прошел между друзей Старого Филина, сгорбившихся и всхлипывавших под своими накидками. Толпа все росла — обитатели деревни причитающими тенями стекались к типи своего вождя. Осторожно уложив бабушку рядом с ее мужем, он вынес те немногие вещи, которые были ему нужны, и то, что отдал ему дед. Потом вернулся внутрь, сел, скрестив ноги, перед телами и раскурил церемониальную трубку Старого Филина. Он направил струю дыма к отверстию в верхней части типи, послав вслед за ней молитву о душах престарелой пары. Никто не входил в типи, будто все признавали особые отношения между Медвежонком и стариком и чувствовали, что ему нужно побыть одному.

Наконец Медвежонок взял из костра горящую ветку и поджег типи. Пока пламя неспешно разгоралось, он вышел, срубил большую охапку веток и бросил их на тела. Он продолжал подкидывать ветки, пока жар не стал невыносимым и искры не полетели из дымового отверстия. Пока типи горело, он распевал песнь смерти и молитвы.

Наблюдая, как морщится и ссыхается кожаная покрышка типи, пожираемая изнутри огнем, он с горечью думал о том, что даже не смог похоронить Старого Филина и Луговую Собачку как следует. Он не смог омыть их, раскрасить их лица красной краской и залепить глаза красной глиной. Не будет бдения над их телами, наряженными в лучшие одежды и выложенными на одеяла, чтобы каждый мог засвидетельствовать им свое почтение. Их нельзя было провезти по деревне на спинах лучших коней… Он даже не мог остричь себе волосы в знак скорби — белые уже давно сделали это за него.

Старый Филин и Луговая Собачка должны были упокоиться в очистительном огне, который не позволит болезни распространиться. Он сунул руку в мешок с монетами, готовый швырнуть их в пламя, чтобы они расплавились. Но удержался — дед настаивал, чтобы он их взял. Он найдет им применение. Когда типи превратилось в кольцо обгорелого хлама. Медвежонок пошел на пастбище. Деревня уже погрузилась в хаос — перепуганные семейства собирали типи и бежали в беспорядке во все стороны. Они рассеивались, чтобы найти убежище у друзей и родственников в других племенах. И несли с собой болезнь.

Медвежонок методично перестрелял всех лошадей деда, кроме Орлиного Пера и одной вьючной лошади. В табуне Старого Филина