Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

подобрал повод и увел коня. Остальные пожелали доброй ночи и тоже разошлись по своим типи. Медвежонок следом за Старым Филином вошел внутрь, пригнувшись перед низким входом. Он не забыл повернуть влево и обойти костер по кругу. Сев напротив, он ждал, пока дед потянется за футляром со своей трубкой (Санта-Ана, прежде чем выйти из типи, аккуратно убрал ее).

— Давай, я это сделаю, дедушка…

Медвежонок взял украшенный бахромой футляр, улыбнувшись почти забытому перезвону металлических колокольчиков. Он вытащил трехфутовый деревянный мундштук из узкого кармашка, пришитого к футляру снаружи, и вставил его в отверстие чаши из мыльного камня. Потом вытряхнул из футляра маленькие мешочки и черепаший панцирь, которым Старый Филин пользовался с тех пор, когда ему было столько же лет, сколько сейчас Медвежонку.

Медвежонок сунул пальцы в один из мешочков и подцепил немного бизоньего жира. Потом вытряхнул в черепаший панцирь горку сушеной ивовой коры и растер ее пальцами, смешивая с бизоньим жиром для лучшего горения. Он добавил столько же мексиканского табака и немного ароматной полыни. Крупные табачные листья уже были нарезаны на тонкие полоски и раскрошены. Он как следует перемешал все ингредиенты. Без других примесей ива бы горчила, и дедушка сразу бы понял, что Медвежонок не постарался.

Утрамбовав табак, он вернул трубку Старому Филину, потом разжег ее угольком, который держал двумя зелеными ветками. Старый Филин глубоко затянулся, и его щеки ввалились. Струйка дыма закружилась вокруг его крупного носа и поплыла вверх. Старик со вздохом проводил ее взглядом до самого дымового отверстия.

— У тебя новая трубка, дедушка.

— Да. Старая все же треснула. Но и эта тоже неплохая. — Старый Филин вынул ее изо рта и стал разглядывать, будто видел впервые. — Ее мне сделала Ищущая Добра. Мундштук цельный; а не склеенный. С одного конца она просверлила отверстие и посадила туда личинку. Потом заткнула дырку и поднесла тот конец к огню. Спасаясь от жары, личинка прогрызла сердцевину до самого конца. Какая же умница наша Ищущая Добра!

Старый Филин передал трубку Медвежонку, широко зевнул и потер пальцы и запястья, распухшие от артрита.

— Подумать только — я все же увидел тебя перед смертью!

— Да ты уже много лет говоришь о смерти. А выглядишь точно так же, как в тот день, когда меня забрали.

— То был худший день в моей жизни, дитя мое. Знать, что ты уезжаешь, и не иметь возможности ничего с этим поделать… Я все еще слышу твои крики о помощи. Я проплакал много месяцев. И до сих пор плачу. Даже сейчас…

Он громко всхлипнул и принялся рыться в окружавшей его груде мусора в поисках тряпицы. Старый Филин никогда не был аккуратным и не любил, когда жена и племянница заходили в типи, где он курил. «Вечно они все разложат так, что я ничего не могу найти!» — ворчал он. Тряпицу он так и не нашел и, просто зажав широкую ноздрю пальцем, высморкался прямо на землю. Повторив то же с другой ноздрей, он присыпал лужицу пылью.

— Как ты попал сюда? Где раздобыл винтовку? Там есть еще? А кофе ты не привез?

— Пожалуйста, по одному вопросу за раз… Я привез тебе много подарков. Жаль, что я не видел лица моего белого дядюшки, когда тот обнаружил пропажу своей винтовки, еды, кухонной утвари и трех лучших лошадей. — Медвежонок говорил с запинками, подбирая слова, которыми не пользовался пять лет. — Я притворился, что подчинился дяде. Среди своего народа он считается святым человеком. Но у них неправильная религия. Дедушка, ты не поверишь, если я расскажу, что белые заставляли меня делать.

— Поверю, Медвежонок. Я тоже попутешествовал. До самого дома Великого Белого Отца в Ва-син-тоне. Но продолжай. Я тебе расскажу как-нибудь потом.

— Они остригли мне волосы. Поэтому мне и пришлось ждать до глубокой ночи. Мне стыдно ехать по деревне стриженым, точно женщина. — Он презрительно дернул себя за золотистые кудряшки. — В прошлом году я запретил их стричь. Я сказал дяде, что убью его, если он посмеет дотронуться до них. В прошлом году я стал достаточно большим, чтобы это сделать. Они заставили меня осквернить нашу Мать-Землю. Когда я отправлюсь к Холмам Духов на поиски видения, я попрошу прощения. Я сделаю все, что потребуется, чтобы снова стать одним из Народа.

— Ты по-прежнему один из Народа, но тебе нужно будет доказать, что ты — воин. Как и любому другому юноше.

— Я знаю. Но я потерял столько времени…

— Раньше тебя это не останавливало.

— Я старался практиковаться, но это было трудно. Например, твоя трубка… Мой дядя называет священный табак сатанинским зельем и не терпит его в своем жилище. А лука и стрел я не держал в руках все пять лет. Пять лет мне казалось, будто я дышу, чувствую и вижу сквозь густое облако пыли. Их жизнь душит меня. Я никогда не вернусь. Теперь я достаточно большой, чтобы драться.

Медвежонок замолчал. На кончиках его волос играли отсветы от костра. Он разделся до тяжелых мягких шерстяных домотканых штанов, у которых он вырезал седалище, чтобы было удобнее ездить верхом. Обувь он выбросил, решив вернуться в лагерь босиком. Грудь, плечи и спина были бледными. Темный загар на запястьях и шее резко обрывался там, где начинались воротник и закатанные рукава рубашки.

— Я не видел в лагере типи моего отца.

— Наконечник уехал. Он теперь живет у квахади. Так привычно видеть тебя здесь, что я и забыл, как долго тебя не было. Ты многого не знаешь. Твоя сестра вышла замуж за Странника. У них родился сын. Думаю, ему уже почти три года. С возрастом время летит все быстрее, Медвежонок, и мои годы проносятся, будто стадо бизонов.

— Я слышал о замужестве сестры от человека, который пытался ее выкупить. Он живет по соседству с моим белым дядей.

— Многие из молодежи забрали семьи и уехали жить с племенем Странника. Их называют нокони. Твой старый приятель, Поток, тоже там. Теперь его зовут Волчья Тропа. Северные племена по-прежнему кочуют и грабят. И создают нам всем проблемы.

— Значит, ты их не одобряешь?

— Не одобряю? А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Они делают то, что должны. Я понимаю их чувства. Но нам, пенатека, часто приходится расплачиваться за их набеги. Наши племена велики, хотя уже и не так многочисленны, как когда-то. Наши земли все сокращаются, подобно листьям, усыхающим на жарком солнце. С каждым годом они съеживаются и дичи становится все меньше. Другие племена приходят на наши