Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

Петров тяжело поднялся.

– Еще есть желающие говорить?

В обычности его интонации таилась угроза. Белозеров дернулся, выкрикнул:

– А почему бы вам не высказаться самому?

– Отвечать на беспардонную клевету считаю ниже своего достоинства, – сказал Петров.

– Тогда разрешите мне! – Белозеров быстро пошел к трибуне, по скрипучим ступенькам взбежал на сцену, круто повернулся лицом к залу.

– Было время, когда я считал: большой и маленький руководитель во всем должен быть похож на товарища Петрова. Как товарищ Петров, он должен идти впереди людей, подталкивать тех, кто отстает, одергивать тех, кто уклоняется в сторону или норовит подставить ножку другим. Я старался делать, как он. Но сейчас вижу, большой или маленький руководитель должен идти не впереди, не сбочь народа, а вместе с ним, жить его заботами, делить его печали, болеть его болями… Это много труднее, чем трясти перед носом перстом указующим. – Белозеров повернулся к столу президиума. – Вы, товарищ Петров, хорошо помните, как мурыжили Игната Родионова за его план. Может быть, не все в том плане было ладно, может быть, его следовало еще раз совместно продумать. А вы? С маху подрубили его основы, швырнули нам в лицо и, чтобы план как-то не возродился или не воплотился помимо вас, расправились с Родионовым. Жалею, что не сразу понял это и стал вашим невольным пособником. Теперь смотрю на пустые земли, политые потом, вытянувшие столько сил, и не могу понять, что руководило вами, когда вы внедряли заведомо негодные у нас культуры. Во всяком случае, вы не думали о пользе народной. Бездушная бумага, чья-то ошибочная установка – вот что руководило вами. А когда Евграфов предлагал добиться отмены этой установки, вы не захотели. Рискованно это. И трудно. Куда легче нажать на колхозы. И нажали. И угробили труд сотен людей. А что же дальше? Евграфов должен уйти, вы же останетесь. Снова будете жать, ломать, коверкать. Нет, не согласен я с этим, товарищ Петров! – Белозеров быстро спустился со сцены.

Петров выслушал Белозерова спокойно, будто речь шла не о нем, только лицо стало серым и дряблым.

– Разговор считаю не по существу. Вопрос стоит не обо мне. Кто за то, чтобы освободить Евграфова от обязанностей секретаря райкома, прошу поднять руки.

Десять – пятнадцать рук поднялись, однако тут же многие опустились.

– Против? – сиплым, безжизненным голосом сказал Петров.

Руки дружно взлетели над головами.

– Что теперь будет? – тихо спросил Игнат Белозерова.

– Петрову теперь крышка!

Они вышли на улицу, сели в рессорку, покатили домой. Всю дорогу молчали. Тучи, таящие в черной глубине молнии, ползли над сопками. Вот-вот громыхнет гром, придет в движение застойный воздух, исчезнет духота, и на иссушенную землю лягут первые капли долгожданной влаги…

Эпилог

Бежит речка, всплескиваясь на перекатах, омывая затравеневшие берега.

Поплавок удочки засел в тине, но Корнюха не выводит его на глубину, воткнул удилище в землю, смотрит на розовые блики утренней зари, прильнувшие к воде, на клочья пены, проплывающие мимо, задумчиво шевелит бровями. Бежит время, как речка. Но течение речки можно остановить запрудой и даже вспять повернуть можно, жизнь – другое дело. Ушли годы. Время высветлило виски, пропахало на лице глубокие борозды, остудило сердце, оно даже и болеть-то не может, только разбухает от тоски, заполняя всю грудь.

Солнце еще не взошло, и в Тайшихе тишина. Сегодня объявлен общий выходной. Сено скошено, сметано, а хлеб еще не подоспел, можно и передохнуть. Корнюха теперь тоже колхозник. МТС уже нет, технику передали в колхозы, ничего другого ему не оставалось. Шоферство он теперь бросил, тяжеловато стало водить машину, слесарит в мастерских. Работа, как и любая другая, не очень скучная, но и не больно веселая. В мастерских его считают лучшим слесарем, заведующий Василий Павлович Рымарев самую трудоемкую и самую срочную работу всегда ему дает. Знает, что он ночей спать не будет, а сделает. Однако молодому Рымареву невдомек, что не от избытка старательности днюет и ночует он в мастерских. Свой дом, запущенный, необхоженный, пустой, не зовет, не манит. Сын, как закончил десятилетку, так и оторвался…

Из-за сопок, пронзив облако веером острых лучей, показалось солнце. Розовые блики на воде сменились золотыми, заблестела, заискрилась росистая трава. В Тайшихе на разные голоса запели ворота и двери, щелкнул бич пастуха, затрещал мотоцикл. Корнюха лег, подставив лицо лучам солнца. Земля была влажной, холодила тело сквозь рубаху. Журчала под берегом вода, всплескиваясь, играла в омуте рыбешка, в кустах тальника цвикала пичуга. Хорошо… и оттого, что вокруг хорошо, еще больше тоскливо. В деревне сейчас пьют чай, в раскрытые окна бьет солнце, заставляя жмурить глаза. В домах пахнет блинами, топленым молоком и жаром истопленных печей; колхозники, непривычные к праздничным дням, немного вроде как потерянные и глупо-счастливые; чай будут пить долго, с пересудами, с разговорами, потом бабы станут убираться в избах, мужики – подметать дворы, поправлять заборы, работать будут вразвалочку, не по необходимости, а так, для души. Вот он никогда не умел работать с прохладцей, уж если брался – до поту, до ломоты в костях. Недавно вдруг все бросил, продал всю скотину, куриц и то не оставил. Ни к чему не лежит душа…

Пока сын требовал забот о себе, все вроде бы шло ладно. Правда, уже и тогда временами ржавым гвоздем в душу тоска входила, но гнал ее от себя работой; гордился, что может, в силах дать сыну все, чего он захочет, что в Тайшихе его дом, не в пример другим, отличается справностью.

Но вырос парень, выучился, самостоятельным стал, ничего уже от отца ему не нужно; былая ненависть к Устинье больше не подхлестывала Корнюху, незаметно зачахла, пропала без остатка; то, к чему он рвался всю жизнь, обдирая ногти, – достаток, – незаметно пришло в каждый дом Тайшихи. Он понял, что жизнь снова посмеялась над ним. В который раз! Иногда припоминал слова Игната о росстанях. Теперь, кажется, подошел к ним. Но куда поворачивать? И зачем, если за плечами груз лет? Спроси, что ему от жизни нужно, вряд ли сможет ответить.

Речка бесконечно бормотала что-то свое, скрипели в траве кузнечики, на другом берегу в кустах пела птица. Сегодняшний день ему годом покажется. Думал, рыбалка затянет, а кинул удочку и забыл про нее. Напиться, что ли? К вечеру протрезвеешь, опять надо закладывать, а завтра будет голова раскалываться. И все-таки лучше выпить…

Оставив удочку и банку с червями на берегу, Корнюха пошел в деревню. Недалеко от реки вдоль дороги тянулся высокий забор из досок и горбыля, за ним