Четверокнижие - Янь Лянькэ

на свободу, надлежит обстоятельно выяснить, каким образом она получила свою награду. И еще: откуда у нее медицинские ножницы? До перевоспитания Докторша работала в больнице, и есть ли другое объяснение появлению этих ножниц, кроме того, что она воспользовалась служебным положением и присвоила себе казенный инструмент?

4. «История преступных деяний», с. 70–71

Должен признаться со всей откровенностью, в предыдущих главах «Истории преступных деяний» я дважды отмечал, что Пианистка насквозь пропитана буржуазным духом, называл ее типичной представительницей буржуазной творческой интеллигенции, и, возможно, в моих словах имелось некоторое преувеличение. Я указывал на мелкобуржуазные настроения Пианистки, заметив ее чрезмерное увлечение романом «Дама с камелиями», а кроме того, большую часть книг Пианистки (пока в женской казарме никого не было, я зашел проверить, что она прячет под подушкой) составляют биографии иностранных композиторов («Жизнь Бетховена», «Шопен» и др.), обернутые в специальную прозрачную пленку, что указывает на буржуазный образ мыслей, раболепие перед иностранщиной, низкопоклонство перед Западом и серьезные идеологические ошибки. Но сейчас я должен со всей честностью и откровенностью признать свою оплошность: я слишком рано сделал выводы о Пианистке, и выводы мои имели предвзятый характер. Когда весь участок отправился копать котлованы и складывать плавильные печи, мне пришлось вернуться в казарму за молотком, и, пока никого не было, я зашел к женщинам, — среди книг, которые Пианистка прячет под койкой и под подушкой, обнаружились не только запрещенные издания, но и целый ряд изданий из списка разрешенных к чтению, в частности «Грозный рев Хуанхэ» и «Человек — хозяин неба», обернутые в специальную прозрачную пленку. И особо стоит отметить, что Пианистка сняла обложку с «Дамы с камелиями» и теперь хранит в ней книгу «Материализм». Как известно, в капле воды отражается море, по малому можно судить о большом, по легкому — о тяжелом: на примере обложки хорошо видно, как пролетариат одерживает победу над буржуазией, буржуазный образ мыслей Пианистки постепенно выправляется, а выводы, сделанные мною ранее, были слишком поспешными и несправедливыми.

Со всей откровенностью сознаюсь в своей ошибке, поскольку не хочу, чтобы наверху раньше времени внесли Пианистку в список преступников, подлежащих усиленному перевоспитанию, ведь она встала на путь исправления и перековки. Меня тревожит только, что Пианистка слишком много времени проводит с Ученым: как бы эрудиция Ученого не вскружила ей голову, не сбила с пути перековки в нового человека. А справедливы ли мои опасения, станет понятно во время массовой выплавки стали.

Глава пятая

1. «Старое русло», с. 69–81 (приводится в сокращении)

Так начала выплавляться сталь, на зависть всему миру, яростно и неудержимо. И энтузиазм трудящихся на девяносто девятом участке разгорелся, точно костер, в который плеснули керосина. Поначалу, узнав про массовую выплавку стали, люди только равнодушно усмехались, и казалось, будто зону перевоспитания затянуло бескрайней пеленой скептицизма и глумления. Но когда дошло до дела и Мальчик выделил каждому отряду по две или три плавильные печи, никто больше не смеялся, люди поверили, что массовая выплавка стали — это всерьез и надолго. Сначала нас отвели на экскурсию в соседний участок, показали спектакль с настоящим расстрелом. Потом отвели на экскурсию в деревню за шестьдесят ли от девяносто девятого участка, показали плавильные печи, которые крестьяне сложили на околице, и там мы увидели, как деревенские подвозят к печам домашние котелки, поварешки, ведра, тазы, старые мотыги и зубила, ненужную проволоку, свинцовые грузики, поднимают, ссыпают в печь, разводят огонь. В топку днем и ночью подкладывают дрова и уголь. Пламя с громким воем рвется из печи к самому небу. Деревенские без устали подбрасывают дрова, пламя в печах бушует, и через день или два железо начинает плавиться, мотыги превращаются в раскаленную жижу, заступы кажутся вырезанными из мокрой красной бумаги, и даже молотки с топорами в огне становятся мягкими, точно печеный батат. Спустя три дня инструменты в печи теряют прежние очертания и превращаются в жидкое железо, а к вечеру третьего дня пламя гасят, сырцовую заслонку сверху убирают, одни печи остывают сами, другие поливают холодной водой, и наружу столбом валит густой горячий пар, а еще через пару дней, когда печь достаточно остынет, крестьяне открывают дверцу, и миру является синеватый стальной блин величиною с мельничный жернов.

И воловья повозка доставляет два малых стальных блина и один большой в поселковую управу за несколько десятков ли от деревни.

Оттуда сталь отправляют в уездный центр.

Оказалось, выплавка стали — вовсе не тайна за семью печатями. И девяносто девятый участок, разбившись на отряды, сложил к востоку от лагерной стены шесть плавильных печей, собрал всю железную утварь, которую только можно было найти на участке, — мотыги, лопаты, топоры, заступы, кирки и старую проволоку, давно пылившуюся в кладовой. Часть инструментов оставили, а все ненужное отправили в печи, развели огонь, честь по чести, и спустя несколько дней в наших печах тоже выплавилась сталь.

Через две недели из главного штаба приехала подвода забирать выплавленную сталь, в награду наш участок получил пятьдесят цзиней жирной свинины и тридцать цзиней говядины и баранины. Так с чистого листа началась новая глава нашей жизни, мы выплавляли сталь, пировали мясом, проводили холодную зимнюю пору в веселой суете, в радостных хлопотах, и каждый день был точно новогодний праздник. Мужчины поделились на три группы, одна дежурила у печей, вторая искала металл, который можно отправить на переплавку. Третья разбредалась по простору старого русла, рубила деревья, носила дрова. У женщин было две группы, одна дежурила в столовой и готовила еду на весь участок, вторая вместе с мужчинами ходила за дровами или искала железную утварь. Если среди дня было нечем заняться, в казарму никто не возвращался, люди грелись у печей, беседовали, играли в карты и шахматы, а вместо фигур брали камешки. Однажды кто-то принес к печи здоровенный клубень батата с красной кожурой и золотым нутром, закопал клубень в горячую золу остывающей печи, и через полчаса воздух окрасился золотистым запахом печеного батата.

Вдруг Лаборант потянул меня в сторону, отвел за печь и заговорщицки прошептал:

— Гляди, Пианистка сейчас отдаст свой батат Ученому.

Я недоверчиво на него покосился.

— Вот увидишь, — сказал Лаборант.

Если смотреть в просвет между двумя печами, лучи закатного солнца напоминают разлитую по земле красную жижу. Некогда белые солончаки вытоптаны ногами заключенных, смешаны с черной землей, которую заключенные тащат на подошвах с пересохших по осени водостоев. Закатные лучи окрашивают серые пески бурым, а в ярко-оранжевом свете печного пламени бурый пурпур песков