Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

да расправой мало достигнем. – Игнат привычно подергал бороду. – Как уберечь поскотину?

– Жерди надо свезти на бригадные дворы, там сторож есть, не разворуют, – сказала Устинья.

– Это можно. Но чем топить будут? Ребятню поморозят или все домашние постройки сожгут.

– Пусть жгут, Игнат Назарыч, – сказал Еремей Саввич. – После войны понастроим.

– После войны и других дел хватит, – хмуро отозвался Игнат. – Давайте так сделаем… Соберем мужиков, какие есть, баб, которые покрепче, выедем в лес на заготовку сушняка. Заготовим, к дороге вывезем. Тогда и на быках любая баба за дровами съездит.

– А где они у нас, мужики? – спросил Иван Романович.

– Ты, я, Еремей Саввич – уже трое. Лифер Иванович, Викул Абрамыч… наберется хорошая бригада.

– Я в лес поехать не могу. Нельзя мне без призору бухгалтерию оставить, – насупился Еремей Саввич.

– От бухгалтерии я тебя освобождаю. Негоже в такое время мужику костяшки счетов гонять. Посадим туда сестру Тараса Акинфеева, Маньку, девчушка семь классов окончила, грамоты у нее побольше, чем у нас с тобой.

Игнат сказал просто, как бы между прочим, могло показаться, что это пришло ему в голову только сейчас, но Устинья хорошо знала своего деверя, потому поняла, что он объявил о решении, давно и со всех сторон им обдуманном, и уже ничто не заставит его попятиться назад.

Еремей Саввич в первую минуту только глазами моргал, казалось, не мог уразуметь сказанное, потом его лицо налилось кровью, стало под цвет огненно-рыжих волос и бороды. Сейчас зачнет рвать и метать. Но его опередил Игнат. Он говорил спокойно, словно бы советуясь с Еремеем Саввичем.

– Дело, вишь ли, заковыристое. Партийцы во всем должны примером быть. А какой пример покажешь, перебирая бумажки в бухгалтерии? Станешь в один ряд с бабами, и слово твое сразу веским станет. Мне почему-то казалось, что ты и сам подумывал от бумажек отказаться.

Устинья чуть не засмеялась, – до того ловко скрутил Игнат руки Еремею Саввичу. Ну-ка, ну-ка, что ты теперь скажешь, как ты против этого попрешь?

– Подумывал, – пробормотал Еремей Саввич. – Давно подумывал. Но что Манька сделает с учетом? Все позапутает.

– Ты ее подучишь, поможешь.

Сколько раз уже, вслушиваясь в ровный, глуховатый голос Игната, вдумываясь в его слова, Устинья ловила себя на том, что сравнивает деверя с Корнюхой, и всегда это сравнение бывает не в пользу мужа. Корнюха не глупее старшего брата, в чем-то даже сильнее его и уж, конечно, красивее, ловчее, а вот душевного расположения у людей к нему никогда не было. Раньше она считала, что причина тому – излишняя бережливость Корнюхи, его заносчивая самостоятельность, а вот сейчас вдруг поняла, что дело не в этом только. Игнат, неуклюжий с виду, замкнутый, неречистый, близко к сердцу принимает радости и горести любого человека, и даже когда принужден бывает сказать кому-то несладкую правду, делает это так мягко, бережно, что у человека не возникает желания обижаться, противоречить. И на этот раз по праву председателя он мог бы просто-напросто приказать Еремею Саввичу заняться наконец мужичьим делом, и тот бы никуда не делся, побрыкался да и взялся бы и работал как миленький, но уж и злился бы. А Игнат толкует ему, как это хорошо будет, что секретарь пойдет на самую черную и тяжелую работу, как станут уважать его колхозники за это. Тщеславному Еремею Саввичу такие слова что мед на язык, он уже без склок и шума готов слезть с бухгалтерского стула. Самое же главное, Игнат не хитрит с ним, Устинья доподлинно знает, он в самом деле хочет, чтобы Еремея Саввича уважали не за должность, не за ловкость вязать слово к слову, а за дела, и он, Игнат, может добиться, что уважать будут. Если же взять Корнюху ее… Но о Корнюхе плохо думать не хотелось. Думая о нем плохо, она оправдывает себя, а какое ей может быть оправдание? Он где-то мерзнет в тонкой шинелишке, тоскует ночами по сыну, по дому, по ней, а в ее сердце, бабьем, глупом, поселилась другая тоска. И все произошло внезапно, неожиданно, встретилась с ним взглядом, что-то дрогнуло внутри, сдвинулось и уже не становится на свое место.

Резко задребезжал телефонный звонок. Устинья вздрогнула, чутьем угадывая, что звонит он, Анатолий Сергеевич. Сколько раз, улучив минуту, когда в конторе никого не было, она подходила к телефону, бралась за трубку, но так ни разу и не решилась позвонить ему, поговорить с ним о чем угодно, только бы поговорить, только бы услышать его голос. Никогда робкой не была, а тут вот не смогла.

Игнат снял трубку, почесывая карандашом висок, стал рассказывать, что идет собрание, решается вопрос о заготовке дров.

– В первую очередь семьям фронтовиков? Это уж конечно… Семена? Веем, очищаем. В лес приедете? Давайте. Достаньте пороху, и загон на коз устроим.

Повесив трубку, Игнат остался стоять у стены, все так же почесывая висок, о чем-то думая.

– Жить в лесу придется с недельку, не меньше. За председателя, я думаю, оставим… – Игнат повернул голову, остановил взгляд на Устинье.

Она вскочила:

– Ни за что! Поеду с вами в лес.

– Экая торопыга… Подожди… Не может же колхоз без головы остаться.

– Нет, нет и нет! Абросим Николаевич пусть останется. Хотя и слабое у него здоровье, да за неделю ничего не случится.

Игнат в бороду усмехнулся, спросил у Кравцова:

– Ну как, Абросим Николаевич?

– Могу и я, раз такое дело. Лесоповальщик из меня все равно не выйдет.

Устинье показалось, что Игнат догадывается, из-за чего она так рвется в лес, опустила голову, пряча вспыхнувшие щеки, ругая себя последними словами. Ну не дура ли? Для чего ей все это, к чему? Ничего же не изменишь, девичества не возвернешь, жизнь заново не начнешь, стоит ли бегать за ним, как семнадцатилетней, травить себе душу… И уже не рада была, что отказалась остаться в деревне.

Но собиралась в лес как на праздник. Из сундука достала новенькие черные унты с подвязками, тканными из разноцветных ниток, шелковую, расшитую на груди кофточку, белый пуховый платок. Мать, увидев ее в этом наряде, ахнула:

– С ума спятила! Да и кто же такую одежду в лес одевает?!

– Не ворчи. Не одежду бы ты жалела, а меня, – сказала Устинья, но пуховый платок и унты сняла, оставила только кофточку с васильками на груди, еще девичью кофточку.

Остановиться решили на мельнице, в зимовье. Игнат и Устинья подъехали первыми, слезли с саней. Снег у зимовья был истоптан, измят, местами четко отпечатывались следы больших неподшитых валенок.

– Здесь кто живет, что ли? – спросила Устинья.

Игнат, рассматривая следы,