Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

нее. Взгляд добрый, без жалости всякой. Слава богу, кажись, ничего не произошло.

– Бабы, два дела к вам, – сказал он. – Первое такое… Зима придвигается. Можем ли мы мужикам, которые в окопах, послать теплых вещей? У кого есть варежки, у кого рукавицы или валенки – все сгодится. Говорите, кто что может дать. Устинья Васильевна отдает дубленый полушубок.

– А старый можно? – спросила Поля.

– Я думаю, нет. Неудобно как-то… Попадет, скажем, твоему же Федосу. И вместо радости одни заботы – там порется, тут рвется, знай чини. Воевать некогда будет.

– Пиши, Назарыч, от меня четыре пары варежек из поярковой шерсти, – сказала Елена Богомазова. – Для Лучки вязала. Бог даст, ему и достанутся.

Почти у каждой из этих баб кто-то был на военной службе, и они охотно, без уговоров отдавали все, что могли отдать: не кому-нибудь, а своим, родным людям. Верка, поколебавшись, попросила записать новую черненую борчатку. Ее справила Рымареву перед самой войной, ни разу надеть не успел. Как бы она радовалась сейчас, если б могла думать, что эта теплая, красивая шуба попадет к ее Павлу, напомнит ему о доме, о ней, о Ваське, но Павел отсиживается в подполье, а в его шубе будет воевать другой мужик, может быть, не столь умный, грамотный, зато честный. Честный… Стало быть, ее Павел бесчестный…

– А второе дело, бабы, такое. Во что бы то ни стало надо нам сегодня закончить здесь молотьбу, – сказал Игнат. – Утром молотилку перебросим на другой стан.

– Молотьбы еще много, до полуночи хватит, – уточнила Устинья. – Но если не закончим, завтра день пропащий. Пока домолотим да переберемся на новое место, установим молотилку – вечер.

Бабы молчали.

Игнат обвел их взглядом, вздохнул:

– Тяжело вам, понимаю. Потому заставить вас ни я, никто другой не может. Одно скажу, очень это нужно. Управимся с молотьбой до морозов – всем легче будет.

– Что тяжело, не самое главное, – сказала Татьяна. – Дом у каждой. Ну, у меня Митька все сделает, а у других?

– Скотину напоить, накормить я ребят попрошу. Митьку твоего, Антона, Назарку с Петькой… И старушек к этому делу подключу. – Игнат про себя улыбнулся. – Теперь наши старушки посвободнее стали.

Бабы согласились. Верка тоже кивнула головой, но, представив, как вольная настырная ребятня или дотошные старухи станут распоряжаться в ее доме, испуганно отказалась.

– Нет, я не останусь. Ни за что!

– Из сил выбилась? – с въедливым участием спросила Прасковья.

– Выбилась! – зло ответила Верка.

– Ну-ну… – мягко остановил ее Игнат. – По доброй воле это делаем. Не можешь – поедем. Вечером увезу тебя в Тайшиху.

Верка выскочила из-за стола, вышла на улицу. На дальних горах белел снег, холодный ветер тоскливо посвистывал в голых стеблях полыни, гнул к земле белые метлы дэрисуна и катил меж сопок бесприютные шары ханхула, сваливал их в овраг за амбарами; они топорщились там, колючие, никому не нужные. У молотилки она постояла, остужая на ветру пылающее лицо, взялась за вилы – огромные березовые трехрожки.

Вскоре подошли бабы. Настя завела трактор, включила привод. Широкий ремень дернулся, побежал, с каждой секундой убыстряя свой бег, вздрогнула, зашумела молотилка, отряхивая с себя густую пыль.

Работала Верка без радости, часто останавливалась, смотрела на поля, на узкую полоску дороги. Она первой увидела всадника. Он мчался на низенькой монгольской лошадке, болтая неловко ногами. И по тому, как он гнал, Верка сразу почуяла какую-то беду, бросила вилы.

– Бабы, кто это?

– Батя мой, что ли? – Поля приложила к бровям ладонь козырьком. – Ну точно, он. Куда это разбежался? Шею свернет, старый.

Викул Абрамыч осадил лошадь у молотилки, свернулся с нее, сдернул с головы шапку. Ветер растрепал его бороденку, взъерошил жиденькие волосы.

– Поля, доченька, мужика твово…

– Федоса? Убили? – Вилы выпали из ее рук, она медленно села на землю. – Ой-ой… Уби-и-или!

Ее пронзительный вскрик полоснул по сердцу.

Сбились в кучу, заплакали бабы. Тарахтела, гремела пустая молотилка. Ветер закручивал пыль и полову, шевелил солому, Игнат и Викул Абрамыч стояли, опустив обнаженные головы. Лошадка Викула Абрамыча, путаясь в поводе, подошла к вороху хлеба, хватала зерно вислыми губами, косила на людей недоверчивым взглядом.

Игнат велел Насте остановить молотилку, запряг лошадь, отправил Полю и Татьяну домой. Поздно вечером он и сам уехал. Перед этим подошел к Верке, спросил:

– Ну что, поедем?

Голос у него был глухой, тусклый. Она была рада, что даже в такую минуту Игнат вспомнил о ней, но ехать с тока сейчас, когда двоих уже нет, было невозможно, остальным бабам пришлось бы домолачивать хлеб чуть ли не до утра. Осталась и работала с каким-то ожесточением, вилы в ее руках угрожающе потрескивали.

Время было за полночь, когда отмолотились. В зимовье бабы повалились на нары, но долго не спали, вспоминали Федоса, других погибших мужиков и парней; это был очень грустный разговор и, видимо, очень необходимый: люди становились ближе друг другу, горе, тревоги словно бы породнили всех этих женщин, сделали сестрами. У Верки тоже было чувство родства с ними, но его, это доброе, омывающее душу чувство, разъедал страх: узнают бабы, что она укрывала Павла, – отвернутся, и не будет ей места меж ними.

Рано утром на полевой стан опять приехал Игнат. Верке он сказал, что ее от работы на току освобождает.

– Будешь возить на размол хлеб. Ночевать всегда дома можно…

Заботливость Игната ее сейчас тоже не порадовала. Быть возле дома, как собака возле амбара, принуждена была не из-за хозяйства, из-за Павла, за хозяйством могут кое-когда присмотреть и соседи, а с ними она, опять-таки из-за Павла, дружбы никакой не водит, кто бы за чем ни пришел, старается поскорее выпроводить.

В деревню она приехала перед обедом. Окна в выстуженном доме были запылены, грязны. Темнота, неуют, тоска. Лук под кроватью не тронут, стало быть, Павел наверх не выходил. Защелкнув дверь, она подняла крышку в подполье. Он вылез закоченевший, зеленый, будто после лихой хвори, злобный, как хорек.

– Целые сутки не ел! Уморить меня хочешь? – свистящим шепотом принялся он ругать ее. – Где была? Почему не ночевала?

– Лезь на полати, я сейчас печку затоплю и поесть сготовлю.

Она не стала ни оправдываться, ни рассказывать о гибели Федоса. Пообедав, запрягла лошадь и поехала на мельницу.

На мельнице Ферапонт был один. Сидел в зимовье над толстой книгой, вслух нараспев читал молитвы.

– Посиди, голубица, – ласково пригласил он ее. – Отыскал я в Святом Писании указание божье на времена наши. Речет святая книга: огонь и мор прокатится по земле от моря до моря, и наступит темное царство антихриста, изверятся, осатанеют от кривды и разврата люди. Тако ж и есть.