Дэвид Вейс - Возвышенное и земное

Карета остановилась на Ганнибальплац; большая площадь казалась вымершей, никого из стражи Колоредо не было и в помине. Вольфганг повеселел и сказал:

– До Великого Муфтия, видимо, дошло, что я теперь важная персона и меня не так-то просто тронуть.

Он помог Констанце выйти из кареты, почувствовал, как влажна ее ладонь, заметил ее волнение и строго прибавил:

– Станци, возьми себя в руки. Всегда помни, кто ты! – Стоит Папе поближе ее узнать, он непременно проникнется к ней теплыми чувствами.

И вот наконец все четверо стояли друг перед другом. Вольфганг смотрел на Папу любящим и немного обеспокоенным взглядом, а Констанцу поразила внешность Леопольда.

Она ожидала увидеть человека более крупного, внушительной наружности, а Леопольд Моцарт оказался немногим выше сына. Должно быть, сильно похудел, думала она, припоминая его портреты, да и состарился. И Наннерль выглядит такой простенькой – чего она, собственно, задирает нос?

Вольфганг представил жену и ждал, когда же Папа и Наннерль обнимут и поцелуют его и Констанцу? Но те не двигались с места; Папа говорил, что чувствует себя прекрасно, в теплую июньскую погоду ревматизм почти не дает себя знать. Папа просто бодрится, думал Вольфганг, а у самого возле рта залегли горькие складки и руки дрожат, словно он нервничает или чего-то боится.

Папин официальный тон вдруг показался Вольфгангу смешным, и он порывисто обнял его; Леопольд на миг оцепенел, а потом сильно задрожал, словно забился в конвульсиях, и, несмотря на все старания держаться неприступно, прослезился. Вольфганг поцеловал Наннерль, вложил ее руку в руку Констанцы и воскликнул:

– Наконец-то вы познакомились! И надеюсь, станете добрыми друзьями.

Однако ни Папа, ни Наннерль не поцеловали Констанцу, как того хотелось Вольфгангу, а Констанца боялась первая на это отважиться. Наннерль тут же отняла свою руку, и лицо Папы, когда он посмотрел на невестку, сделалось натянутым.

Сын писал правду, заключил Леопольд, жену его не назовешь красавицей, хоть она и не дурнушка. Красивые карие глаза и ладная фигурка, но на мученицу, как жаловался Вольфганг, уж никак не похожа – самая обыкновенная молодая немка.

Вольфганг нахмурился, видя, что отец не проявляет к Констанце теплых чувств, и Леопольд поспешил сказать, обращаясь к невестке:

– Очень рад, что путешествие ваше закончилось благополучно.

– Благодарю вас, господин Моцарт.

– Папа, Констанца, Папа, – поправил ее Вольфганг. Но такого разрешения от Леопольда не последовало, и, когда он повел их в Танцмейстерзал – что было куда проще, чем поддерживать беседу, – Констанца сказала:

– У вас прекрасный дом, господин Моцарт. Вы, должно быть, выбирали его с большой тщательностью.

– Бережливость, предусмотрительность и долгие годы преподавания музыки сыграли свою роль.

– Вольфганг, наверное, именно здесь черпал вдохновение.

– Тяжкий труд. До пота. Дисциплина. Правильное обучение и врожденная гениальность.

– Пойдем, Папа, – сказал Вольфганг в надежде разрядить напряженную атмосферу. – Нам с тобой нужно обсудить более важные вещи. Я привез много новых сочинений и хочу, чтобы ты их посмотрел. Фуги, прелюдии, две фантазии, три концерта…

– А как насчет мессы? – прервал Папа.

– Мне пришлось отложить ее, помешали непредвиденные дела.

– Незаконченную? – осуждающе спросил Папа.

– Я ее закончу здесь. Теперь, когда мы снова собрались все вместе.

– А как же с ребенком? Меня удивляет, что вы бросили его.

– Раймунд Леопольд на попечении своей кормилицы.

– Но ведь это же младенец – его нельзя оставить кому-то, как музыкальное сочинение, под расписку, с тем чтобы забрать со временем обратно в целости и сохранности.

– Папа, но ведь вы же сами говорили: матери вредно кормить свое дитя. Я лишь следую вашему совету.

– Мы с твоей матерью никогда не оставляли тебя и Наннерль без присмотра. Ни на минуту.

Констанца молчала. Она сильно переживала разлуку с ребенком, но признаться свекру, и без того враждебно к ней настроенному, значило дать ему в руки лишний козырь. Вольфганг решительно переменил тему разговора, вручив отцу свои новые произведения.

Внимание Леопольда мгновенно переключилось. Он водрузил на нос очки и принялся за фуги, а Наннерль взяла фантазии.

Леопольд изучал фуги, и, по мере того как росло его восхищение, сердце его все сильнее сжималось от боли. Вольфганг влюбился в старика Баха, а его, Леопольда, влиянию пришел конец!

По мнению Наннерль, фантазии были чересчур трудны и мрачны по настроению, на что Вольфганг возразил:

– Может быть. А ты сыграй их спокойно и ровно, с присущей тебе легкостью и изяществом. Если играть их быстро и громко, они будут резать слух, вроде как игра Клементи, который решительно все исполняет presto, prestissimo и alia breve.

Наннерль сыграла фантазии, а Вольфганг попросил Констанцу спеть.

Леопольд поразился музыкальности Констанцы. У нее оказался прекрасно поставленный голос приятного тембра. Когда она закончила, Леопольд сказал: – Браво! – а Наннерль зааплодировала, и Вольфганг почувствовал, что наконец-то Станци прочно вошла в их семью.

Ночью Вольфганг попытался ее обнять, но она вдруг отстранилась. Он был в недоумении. Станци никогда не отклоняла его ласк.

– Я не могу. – Ее стесняло, что за дверью спит Леопольд, она боялась, вдруг их услышат.

– Сколько раз в течение последних пяти минут я повторял, как люблю тебя?

– Это чтобы я лучше относилась к твоему отцу?

– Нет, это правда, правда, правда!

– Тс-с, ты разбудишь весь дом!

– Им известно, что мы с тобой муж и жена.

– В том-то и беда. Мне кажется, отец твой поместил нас в этой комнате для того…

– Нет, Станци, комната и прежде была моей.

Он умолял ее не быть такой холодной, а она рассердилась. В эту ночь они не познали счастья близости – как только Вольфганг пытался ее обнять, Констанца заговаривала о родственниках, и так до самого рассвета.

На следующее утро Вольфганг спросил Папу, нельзя ли им переехать в спальню для гостей – она теснее, менее комфортабельна, но там прохладнее, а в разгар летней жары он предпочитает прохладу. Леопольд хотел напомнить сыну, ведь раньше, до женитьбы, это была его любимая комната – и зимой и летом, – но у Вольфганга сделался такой несчастный вид, что Леопольд сказал:

– Разумеется, поступай как знаешь, – а сам подумал: причиной тому, без сомнения, невестка.

Почувствовав себя свободней – никто их теперь не видел и не слышал, – Констанца преисполнилась благодарности к мужу и столь бурно выказывала свою любовь, что у Вольфганга появилась надежда превратить их пребывание в Зальцбурге в новый медовый месяц.

30 июля, в день рождения Наннерль, Леопольд решил пригласить нескольких старых друзей отпраздновать это событие и представить им свою невестку.

Увидев, с какой неподдельной радостью Буллингер, Хагенауэр, Шахтнер и другие обнимают Вольфганга, Констанца убедилась, что все они его искренне любят. К ней они тоже отнеслись с большой теплотой, и это ее глубоко тронуло. Они рады знакомству. Раз Вольфганг ее выбрал, значит, она того заслуживает, думала Констанца и чувствовала себя в их компании легко и непринужденно.

Пришел Иоганн фон Берхтольдцу Зонненбург, и Леопольд с гордостью представил нового гостя своим друзьям. Зонненбургу было лет под пятьдесят; по всей видимости, чиновник не слишком знатного рода, лицо приятное, но вообще-то ничего собой не представляет, решила Констанца. Зонненбург не отходил от Наннерль, да и она с его приходом заметно оживилась. Сестре Вольфганга исполнилось тридцать два года, и Констанца не сомневалась: Наннерль ждет невеселая доля старой девы. Тут, однако, уверенность ее поколебалась. По-видимому, Наннерль влюблена в Зонненбурга и надеется выйти за него замуж; неужели Леопольд так же воспротивится ее браку, как противился браку сына, размышляла Констанца. Но сегодня, впервые за все время их пребывания в Зальцбурге, у Леопольда был по-настоящему радостный вид.

Через несколько дней, прослышав о болезни Михаэля Гайдна, Вольфганг отправился навестить его. Приход Моцарта явно обрадовал Гайдна, но он был чем-то очень взволнован.

Он еще не совсем оправился от серьезной болезни, пожаловался Вольфгангу Гайдн, а Колоредо, ждущий в скором времени гостей, заказал ему два дуэта для скрипки и альта, на случай если ему вздумается выступить перед своими гостями.

– А я не могу написать ни единой ноты. Совершенно обессилел. – Гайдн отхлебнул вина из рюмки и добавил: – Но если не представлю дуэты, мне придется за это расплачиваться. Я не могу позволить себе уйти со службы, как сделали вы. У меня нет ни гроша за душой, а начинать все сызнова не хватит здоровья, да и устал я очень.

– Вы считаете, Великий Муфтий не простит?

– И вы еще спрашиваете! Будто не знаете, уж если он что-то решил, никакие оправдания не помогут. Он приказал задержать мое жалованье, пока не получит дуэты. А у меня нет даже денег расплатиться с доктором и аптекарем.