Дэвид Вейс - Возвышенное и земное

У Констанцы приближались роды, и Вольфганг совсем забыл про чудо-ребенка, за которого хлопотал ван Свитен. Здоровье его заметно улучшилось; проводя ночи у постели Констанцы, чтобы в случае необходимости в любой момент прийти ей на помощь, Вольфганг старался чем-то заняться в тоскливые бессонные часы и взялся сочинять новый струнный квартет.

По ночам Констанца часто вскрикивала и вздрагивала. А днем была подавленной и замкнутой. Она стеснялась своего непривлекательного вида, но Вольфганг был по-прежнему нежен и предупредителен. И хотя он мечтал иметь детей, порой, видя, как она мается, начинал сомневаться, так ли уж они необходимы.

Свой новый струнный квартет он писал в ре миноре, сочетая в нем драматизм и грациозность. Даже работая над первой частью Allegro moderato, воплощающей ту строгую уравновешенность и красноречивую выразительность, которые он открыл в русских квартетах Гайдна, он не мог ни на минуту забыть ужасающую детскую смертность в Вене, и мысль о неотвратимости судьбы пронизывает весь ре минорный квартет.

В воображении своем он постоянно возвращался к женщине, которая произвела на свет его самого, и думал, неужели и Мама, когда носила его в своем чреве, страдала так же, как страдает теперь Констанца? Он смирился с тем, что Папы и Наннерль нет с ним рядом, но не допускал и мысли, чтобы Мама могла оставить его в такой момент. Госножа Вебер предлагала поселиться у них, но Констанца отказалась; это вызовет лишние волнения, сказала она, не придавая значения тому, что мать находилась в соседней комнате и могла услышать.

Вторая часть квартета была мелодична, как и положено Andante, и полна скорбных, сумеречных мотивов. Мама, наверное, спала так же беспокойно, как Констанца, но все-таки родила семерых детей. И хотя потеряла пятерых, Вольфганг никогда не слышал, чтобы Мама жаловалась. Теперь он понимал, почему она так мечтала быть похороненной на кладбище святого Петра в Зальцбурге: именно там покоились его братья и сестры.

Для третьей части он избрал форму менуэта в темпе Allegretto. Его одолевали мысли о муках, в которых рождается человек, и в музыке, преобладала скорбь.

Все его братья и сестры родились на свет живыми, рассказывал Папа, но пятеро умерли в возрасте от шести дней до полугода. Какой жестокий удар судьбы, думал Вольфганг и молился – пусть такая же беда не постигнет их с Констанцей. На нотной бумаге он изливал переполнявшие его чувства.

В то утро, когда Констанца вдруг проснулась бодрой и веселой, он написал Папе:

«Вы должны стать крестным отцом нашего первенца, Вы не можете отказать мне в просьбе, которая идет от самого сердца, – потому что Папа, сколько он ни просил его об этом, ни разу не откликнулся, – но, так как Вы не сможете присутствовать, я попрошу кого-нибудь заменить Вас во время церемонии крещения, потому что, кто бы у нас ни родился – generis masculini или feminini, – мы собираемся назвать его Леопольдом или Леопольдиной».

Через неделю у Констанцы начались роды. Вольфганг послал за тещей. Цецилия произвела на свет четверых детей и была опытна в таком деле. Госпожа Вебер явилась незамедлительно, пригласив еще и повитуху; присутствие доктора не обязательно, сказала Цецилия, в этих делах они понимают куда меньше повитух, и Вольфганг согласился, хотя страх не отпускал его ни на минуту.

Теща не разрешила входить в спальню – его присутствие будет только мешать им и волновать роженицу.

Вольфганг вернулся к своему струнному квартету и стал работать над последней частью, Allegro ma поп troppo, с головой погрузившись в нее. Прислушиваясь к стонам Констстанцы, он переводил ее боль и страдания на язык стройной, прекрасной музыки, иначе быть свидетелем ее мучений становилось невыносимо. Его чувства всегда находили отражение в музыке. Когда терзалась Констанца, терзался и он; когда она плакали, плакал и он; когда ее, казалось, преследовал по пятам сам дьявол, об этом повествовала его музыка. И в то время, как все четыре инструмента вели каждый свою партию, искусно слипнись и четкой форме квартета, под рукой композитора рождался новый мир созвучий, передающий муки рождения и все тревоги, неразрывно связанные с ним.

В комнату вдруг вошла госпожа Вебер – ей понадобились таз и горячая вода. С минуту она смотрела на Вольфганга – он сидел и скрупулезно заносил на бумагу фразу за фразой- и вдруг воскликнула:

– Можно ли быть таким бессердечным! Таким черствым!

Что он должен был делать? Ему хотелось ответить ей таким же оскорблением, но нет, это было противно его натype. И он спросил – в надежде, что ребенок родится столь же совершенным внешне, как его новый струнный квартет, только без внутренней, переполняющей его тревоги.

– Как Констанца?

– Если господь будет милостив и нам улыбнется счастье, ребенок скоро появится. – И снова кинулась к дочери, заперев за собой дверь па ключ.

Томясь ожиданием, Вольфганг заново просматривал квартет, желая увериться, что не допустил ошибок, пока теща распекала его.

И в тот момент, когда ему стало казаться, что этой ночи не будет конца, госпожа Вебер, появившись в дверях спальни, с гордостью объявила: родился мальчик. Сама она родила четырех девочек – Констанца не посрамила семью Веберов и произвела на свет превосходного, здоровенького младенца.

После того как Вольфгангу было разрешено посмотреть своего первенца и он поцеловал Констанцу, отметив, что вид у обоих прекрасный, если принять во внимание, сколько им пришлось перенести, теща тут же взяла бразды правления в свои руки. Тоном, не допускающим возражений, она заявила, что останется возле Констанцы, пока та совсем не оправится. Она же нашла для младенца няньку, которая стала одновременно и кормилицей. Вольфганг счел это разумным – он не хотел, чтобы Констанца сама кормила ребенка, из страха перед грудницей.

Барон Ветцлар, прослышав, что роды Констанцы сошли благополучно, явился с визитом.

– Я сочту за честь быть крестным отцом вашего первенца, – сказал он.

Вольфганг смешался – ведь он обещал Папе, но как отказать Ветцлару, самому преданному другу, и разве нельзя при этом назвать сына Леопольдом? Пока он колебался, Ветцлар сам за него решил:

– Спасибо, Вольфганг, теперь у вас есть маленький Раймунд, – и поцеловал младенца.

Итак, младенец был назван Раймундом Леопольдом Моцартом, и Вольфганг написал Папе, объяснив, почему вынужден был так сделать, и добавил:

«Второе его имя Леопольд, и все говорят, что он моя копия, я полагаю, это должно вас порадовать».

70

Убедившись, что Раймунд Леопольд находится под надежным присмотром своей кормилицы в пригороде Вены, в Нейштифте, Вольфганг и Констанца отправились в Зальцбург. Оба не уверены были, правильно ли поступают, оставляя младенца в чужих руках, но госпожа Вебер уговорила их. Месячный ребенок не выдержит путешествия, а у опытной кормилицы, которая содержит специальный дом для младенцев, он будет прекрасно развиваться. Так уж принято растить детей – ее дети росли точно так же, ну и потом, она непременно будет сама присматривать за малышом.

Окрестности Зальцбурга очень понравились Констанце, но от страха ее бросало то в жар, то в холод. Вольфгангу хорошо – он едет домой, она же, по мере того как приближалась встреча с его родными, испытывала все большую тревогу и неуверенность в себе. Горы остались позади, карета затряслась по Линцерштрассе, и Констанца увидела крепость Гогензальцбург на вершине Монхсберга – словно железная корона, крепость увенчивала город.

Неожиданно на лице Вольфганга отразился испуг, и он воскликнул:

– Это замок Колоредо! Архиепископ там не живет, но при желании может заточить меня в темницу!

Констанца была ошеломлена. Ей казалось, Вольфганг должен быть счастлив, ведь он твердил об этой поездке к родным с тех самых пор, как они поженились. А теперь вдруг страшится чего-то.

– Колоредо при желании может меня арестовать, – повторил он. – Официально меня никто не увольнял и не принимал моей отставки. Ты и представить себе не можешь, какой злой и мстительный этот князь.

– Но ведь твой отец уверяет, будто опасности нет никакой. Колоредо даже имени твоего не поминает, и у него теперь новый капельмейстер – Лодовико Гатти.

– Папа очень хотел нас видеть. Но Колоредо злобен, хитер и способен на любую пакость. А вдруг я повстречаюсь с Арко! В Зальцбурге человек, позволивший себе напасть на аристократа, наказуется двадцатью пятью ударами плети. А я готов пронзить его сердце шпагой!

И все-таки Вольфганг в лучшем положении, чем она, думала Констанца, он может вслух выражать свои опасения, и к тому же ей придется прикидываться, будто она любит двух людей, которые, она не сомневалась, в душе терпеть ее не могут. Что проку говорить это Вольфгангу, он верил: как только отец и сестра узнают Констанцу, они ее обязательно полюбят, – по этой причине Вольфганг и предпринял поездку в Зальцбург, но Констанца думала иначе. Отец Вольфганга никогда не полюбит женщину, которая увела от него сына, ну а сестра, естественно, разделяет мысли своего отца.