Тринадцатый год. Часть четвертая - Вадим Барташ

хотя я был года на три постарше его, но мне почему-то казалось всегда, что именно он старше и мудрее. Уж не знаю почему, но у меня складывалось такое впечатление. Хотя, наверное, это из-за того, что он был всегда серьёзным и никогда ни с кем не шутил. В лагере под Пловдивом мы пробыли два месяца. Там шло формирование 3-й болгарской армии, и командующим этой армии был назначен генерал Радко Дмитриев…О-о! Это легендарная в Болгарии личность! Кстати, он тоже был добровольцем, так как раньше состоял на русской службе, но подал в отставку и перебрался на родину предков, чтобы проливать за неё свою кровь. Мы с Костей получили назначение в 4-ю дивизию, во 2-й полк. Военные действия начались 14 октября 1912 года, однако наша дивизия находилась в резерве и её отправили на фронт только через полторы недели. И нас сразу же бросили под Лозенград, который турки называли Кирк-Килкисом. Мы оказались в самом пекле боевых действий. Лозенград был очень важным со стратегической точки зрения городом. Он прикрывал Константинополь, и в случае его падения нам открывалась прямая дорога на столицу османов, так что турки отбивались отчаянно. Ну а мы чувствовали, что победа близка и до главной нашей цели – заветного Константинополя, рукой подать! Нашим непосредственным командиром был майор Благоев, так вот, Костя стал его любимчиком, и поэтому он первым из русских добровольцев получил звание штабс-капитана и стал командовать ротой. Но даже сражаться на передовой и постоянно смотреть в глаза смерти Косте было мало. Все обращали внимание на него, а точнее на его поведение. А всё потому, что он вёл себя не просто храбро, а я бы даже сказал безрассудно. Но своих подчинённых он жалел и попусту под пули их не подставлял. Впрочем, меня всё равно многое удивляло в поведении Кости.

Глава шестая

Зарудцкий ещё долго рассказывал про Костю, Надя его буквально засыпала вопросами, а он пытался на них как можно подробнее и обстоятельнее отвечать. Надя ответы его впитывала словно губка, и при этом что-то заносила в свой блокнот. А у неё накопилось этих вопросов много. Почти с три десятка. Наконец, со вздохом она спросила:

– Получается, Сергей Аркадьевич, Костя намеренно искал смерти?

После некоторой паузы Зарудцкий ответил:

– К сожалению, это так. По крайней мере у меня, Надежда Адриановна, складывалось именно такое впечатление…Хотя признаюсь, и не только у меня.

– Но в том бою, в котором Костя, как все считают, погиб, на самом деле не смогли опознать его останки?

– Почему? Ну а документы? – возразил штабс-капитан.

– Ну, да, вы про них говорили…

– А ещё фотографии? В останках одного из офицеров мы же нашли фотографии, а на них были он и вы. Эти фотографии могли быть только у Кости Олейничева…

– Ну-у… Ну, да…Наверное…На-аверное, это так…– вынужденно согласилась с доводами Зарудцкого Надя.

– Простите за подобные подробности, но там было настоящее месиво от тел, останки погибших были разбросаны по округе не целиком, а частями, ноги, руки, и всё остальное, все эти кишки и прочие внутренности, и мы их собирали буквально по крупицам. У двоих или троих погибших оторвало головы, а одному бедолаге крупным осколком её срезало наполовину, у всех отсутствовали одна или две конечности. У кого-то не было рук или ног, а у одного погибшего вообще осталось только часть тела, какой-то его обрубок! Бедолага был разорван в клочья! Ну так это же война…

У Нади, как у человека творческого, было развито воображение, и то, что ей рассказывал Зарудцкий, а он рассказывал страшные вещи, у неё не могло не вызвать потрясения. На глазах у Нади невольно выступили слёзы, и она какое-то время не могла говорить. Зарудцкий деликатно молчал и ждал, когда она успокоится.

Разговор затянулся. Время уже приближалось к часу ночи, и Надя спохватилась:

– О-ой, я, наверное, вас утомила? Вам же обоим завтра рано вставать?

Зарудцкий соскочил со стула, поправил мундир и произнёс:

– Я, наверное, в последний раз могу с вами поговорить, Надежда Адриановна, сегодня утром я получил предписание и уже завтра к обеду покидаю Санкт-Петербург. Я должен выехать к месту назначения своей командировки, то есть за пределы…ну, это не важно! – сам себя поспешил оборвать Зарудцкий.

– Ну, я, пожалуй, всё, что хотела у вас узнать, уже спросила, – ответила гостю Надя.

Зарудцкий, проявив офицерскую галантность, поцеловал руку Наде и в сопровождении Николая вышел из номера.

Когда Николай вернулся, то застал Надю всю в слезах.

– Прости, дорогой, – извинилась Надя, – это всё нервы.

Николай понимал состояние супруги. Да и ему самому было тяжело выслушивать то, о чём говорилось в этот раз. Как-никак, а Костя тоже был не чужим ему. Они были когда-то лучшими друзьями.

***

После тяжёлого разговора с Зарудцким, Надя плохо себя почувствовала, у неё даже поднялась температура и весь последующий день она не выходила из номера, и только на следующий ей стало лучше, и она решила развеяться и что бы хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, по-прежнему одолевавших её, надумала посетить какую-нибудь художественную галерею, и свой выбор остановила на Эрмитаже.

***

В Эрмитаж она поехала вновь с Еремеем. Тот уже как старый знакомый её поджидал с самого утра у парадного входа гостиницы.

Надя похлопала по крупу его лошадь, поднялась в коляску и протянула молодому извозчику пять рублей.

– Это тебе…

– За что? – удивился он.

– Как за что? За вчера.

– Так я вчера не ездил!

– Но ты поди весь день простоял и всё ждал меня?

Еремей кивнул головой:

– Как и договаривались. До пяти вечера поджидал. Не отъезжал никуда.

– Вот видишь! Ты не отъезжал. А я… Извини, я про тебя и позабыла. Потому что немного приболела.

– Я так и подумал. А сейчас вы как? Уже не хворы?

– Сегодня лучше. Ну, поехали, что ли, Ерёма?!

И Еремей тронулся с места.

Они поехали в сторону Невского проспекта.

По пути им всё чаще встречались автомобили и приходилось пережидать, когда проедут шумные трамваи.

***

В столице Российской империи было много замечательных мест, но для любителей искусства Эрмитаж имел особое значение.

Музей изобразительного и декоративно-прикладного искусства Императорский Эрмитаж располагался первоначально в одном из крыльев Зимнего дворца, в резиденции Российских самодержцев.

Начало его коллекции положила Екатерина II Великая. В 1764 году, после того, как ей переданы были из Берлина 317 ценных картин из частной коллекции Иоганна Эрнеста Гоцковского, в счёт его долга, возникшего из-за недопоставки русской армии