Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес - Жорж Бордонов

это борцы! И только наши слабые чувства и наш недалекий разум не в состоянии понять их страсть и волю к жизни. Смерть дерева. Вопль, который испускают их души, гораздо громче треска ломающихся веток. Он вылетает из самых корней и, протестуя, возносится к облакам. Даже разрубленное, распиленное и ошкуренное, дерево не сдается. Случается, что на досках и через двадцать лет появляется сок!

Но всего этого Ландро был лишен. Его тело Адониса не будоражило кипение молодой крови. Он был просто заурядным молодым человеком, похожим на других, и старался не выделяться ни в чем. Охотился, потому что этим занимались его товарищи, ездил верхом, потому что люди его круга не ходили пешком, у него даже не было желания достичь в этом искусстве совершенства. Ландро жалел, что не является больше владельцем Нуайе, потому что об этом ему часто напоминали. Он читал, поскольку считалось хорошим тоном говорить о литературе, отвечал выражением симпатии на хорошее к себе отношение и со стороны казался даже приветливым. Между тем сердце его было холодно ко всем, исключая, может быть, Форестьера. Молодой человек испытывал к старику нечто вроде привязанности, возможно, привнесенной откуда-то, но откуда именно — он забыл. Еще его интересовала судьба отца. Единственное письмо, которое он получил из России, чудом дошло до него, минуя полицию и цензуру. Ничто не задевало его душу. Страшные события в Нуайе и на мельницах в Бурнье заглушили его чувства, заморозили сердце. По словам аббата Гишто, священника-врача, у него была частичная потеря «чувствительности нервов». Проведя в седле целый день и еле держась на коне, он не «чувствовал» усталости. Как не чувствовал холод или дождь. Однажды в лесу низко расположенной веткой его на всем скаку сбросило с лошади. Поднявшись и осмотрев свое тело, он снова как ни в чем не бывало сел в седло и продолжил свой путь. А сколько было у него синяков! Получив на охоте удар от раненого кабана, он с шутками вернулся в Сурди: оказалось — его сапог был полон крови! Но пойдем дальше. Война в Вандее, общие испытания, разделенные несчастья установили между крестьянами и владельцами поместий более чем на столетие отношения согласия, добровольно поддерживаемые первыми и накладывавшие строгие обязательства на вторых. Сложившиеся отношения напоминали, если я не ошибаюсь, мистическую связь эпохи раннего феодализма. Юбер понимал это. Он принимал выражение почтения со стороны крестьян, допуская легкую фамильярность с их стороны. Ему нравилось, когда его называли «наш молодой хозяин», что являлось признаком приязни и даже любви к нему этих простых людей. Но любил ли их он? Даже в этой области шевалье сравнивал себя с наследниками погибших офицеров королевской армии. Ему не приходила в голову мысль, что однажды эта преданность может ему пригодиться. Форестьер, каким бы неотесанным и грубоватым он ни казался, прекрасно все понимал. Он говорил: «Ничто не может на него повлиять. Ничто не трогает его. Ни жара, ни холод. Он спит бодрствуя и бодрствует во сне». Пребывая постоянно в этом состоянии абсолютной нечувствительности, Юбер дю Ландро считал, что эта пустота, эта тишина и есть жизнь! «Терпение, — говорил Форестьер, — его час пробьет!»

Конечно, образ жизни, принятый в Сурди, не располагал к веселью. Дом был наполнен воспоминаниями, атмосферой траура и неспешности. Его посещали только священники и монахини. Гостиная напоминала храм, посвященный г-ну Сурди, зарубленному гусарами Марсо. Большое распятие Христа из слоновой кости на эбонитовом кресте возвышалось над портретом покойного. Внизу вдова прикрепила его саблю и пистолеты. Портрет был посмертный и изображал офицера, каким он, возможно, мечтал бы быть, а не того, каким он в действительности был: в коническом шлеме с позолоченными галунами, с плюмажем, достойным Генриха IV, в рединготе, расшитом лилиями, в замшевых коротких штанах, гусарских сапогах, с позолоченным поясом и генеральской шпагой! Каждый день глядя на эту помпезную фигуру и рассказывая о своем муже, мадам Сурди сама уверовала в исключительную роль, которую она приписывала ему в защите короля и отечества. Форестьер, который был с ним знаком и видел в деле, так говорил о нем: «Отважен, я не отрицаю, и даже до безрассудства, но только в компании за столом!» Однако на полотне г-н Сурди ведет за собой в атаку отряд крестьян в остроконечных шапках. Артиллерийская батарея за ними окутана дымом от залпа по предполагаемым республиканским батальонам. Художник, мало осведомленный в военном деле и вдохновленный мадам Сурди, снабдил вандейскую армию пушками Грибоваля. Так и пишется пером и кистью история, а если кто присмотрится чуть пристальнее и заметит некоторые несуразности — его тут же посчитают педантом!

Каждый вечер, после ужина, все собираются под портретом. Мадам Сурди, в своем вечном черном платье безутешной вдовы, «оживленном» кружевами, с высокой прической времен Марии-Антуанетты, но с вплетенными в волосы серебряными нитями. Элизабет, ее дочь, в белом платье со скромными воланчиками и шалью на плечах. Юбер дю Ландро в голубом рединготе с черным велюровым воротником и в пикейном жилете, расшитом цветами. Его галстук уже тогда был завязан в небрежный асимметричный узел. Мадам Сурди садилась за вышивание. Не имея богатого воображения, она без конца вышивала фамильный герб Сурди с левретками, лилиями и девизом на ленте. Ее произведения вскоре заполнили весь дом. Они украшали спинки кресел, панно ширм, экраны камина и полотенца. Она изменила своему обычаю только один раз, для Юбера, решив подарить ему вышитые домашние туфли, изобразила на них шпоры из фамильного герба Ландро. Это пристрастие бедной женщины к геральдике можно извинить, но молодого Ландро это немного смущало. Он спрашивал себя: почему герб Ландро был так аскетично прост, почти беден: без лент и мишуры, без левреток и девиза? Если быть точным, то, поставив вопрос и не найдя ответа, он вскоре забывал об этом. Как и все остальное, этот вопрос не имел большого значения для него, не стоил времени для размышлений. Зачем забивать себе голову, переживать, беспокоиться по таким пустякам? Так и проходили вечера. Мадам Сурди вышивала, Элизабет играла на спинете и пела. Если дамы просили молодого Ландро почитать что-нибудь вслух, он выполнял их просьбу.

Маленькая девочка выросла и стала очаровательной девушкой. Однако она сохранила свои задорные детские ямочки на щеках и была так прелестна, так естественна со своим спинетом, расписанным розами и пастушками (найденным однажды в подвале), как раньше, в Ублоньер, и платье маленькой крестьянки. Надо было быть Юбером, чтобы не замечать ее красоты, благородной осанки и внимательного, серьезного взгляда. Может быть, он