Слово атамана Арапова - Александр Владимирович Чиненков

В доме все давно уснули, кроме Мариулы. Она попыталась забыться, долго лежала с закрытыми глазами, обманывая себя, что спит. Но сейчас же открывала глаза и все думала, думала об одном и том же. Вместо сна ее охватила трепетная, неверная дрема. Мариуле чудилось, что она то плыла, то летала куда-то. Какие-то крылья несли ее над тучами и, кружа, опускали у края бездны. Крылья ее беспокойных мыслей. Она хотела сбросить с себя это наваждение, но ничего не получалось. Может быть, это был смутный и рыхлый сон?

Ураган перестал терзать ее слабое тело, бросать в безлюдный простор степи, в страшный мрак густого прибрежного леса. Она очутилась на тропе в зеленой чаще. Друг за другом шли люди, сзади их подгоняли кочевники. Пленные изнемогали от усталости, и если у кого-нибудь подкашивались ноги, его начинали с криком бить камчой. На степных воинах полыхали рыжим мехом лисьи шапки, они беспощадно стегали пленных.

Мариула тоже брела среди пленных. На левом плече у нее сидели девочка, а на правом – мальчик. Рядом с ней шагал воин в шапке и все время ждал, когда Мариула оступится, упадет. В одной руке он держал наготове саблю, в другой – камчу, красную от крови.

Кочевник то и дело сдвигал свои черные брови и грозил, замахиваясь на Мариулу, камчой: «Иди скорее, подлая колдовка, я тебе покажу, как красть чужих матерей. Видишь эту вот саблю?!»

Мариула хотела идти скорее, но не могла, ноги не слушались, разбитые о корни деревьев, окровавленные, распухшие. Тогда воин ударил ее камчой, но хлыст задел не ее, а мальчика. Малыш завизжал от боли. «Заткнись, сволочь!» – заорал кочевник и стал хлестать мальчика. «Хосподи, не бей ребенка, – взмолилась Мариула. – Бей мя. Чем виновато дитя?»

Кочевник, как филин, выкатил свои пустые глаза и крикнул: «Чем виноват? Разве он не сын колдовки?!» И опять стал бить мальчика. Мариула, стараясь защитить его, все время подставляла себя под удары и, наконец, упала.

«Щенят своих брось!» – закричал воин. Мариула посмотрела в его круглые глаза: в них не было ни капли жалости и сострадания. «Шевелись! – повторил кочевник и приставил острие сабли к груди Мариулы. – А то я вас всех троих порублю. Выбирай, что тебе лучше. Ха-ха-ха!» Мариула не хотела, чтобы ее дети погибли. Она быстро встала, хватаясь руками за ветки. Потом сняла с головы большой платок и привязала его концами к ветвям двух деревьев, росших рядом: получилась люлька. В эту люльку она положила мальчика. Прижав девочку к груди и прощаясь с ней, дала наказ: «Ты ужо большая, дочка. Береги братишку. Не оставляй ево голодным. Лес и река дадут вам пищу. Кады вы вырастете…»

Ее дети остались в лесу. Кочевник погнал Мариулу дальше по тропе.

Но вдруг она услышала плач детей и, не помня себя, кинулась назад. Она ждала, что сейчас кочевник зарубит ее и пустит в спину стрелу. Собрав все силы, она открыла глаза и услышала невнятное бормотание спящей Марьи.

Она встала. Подошла к женщине и присела. «Ах, какой сон мне привиделся», – сама себе сказала Мариула, содрогаясь. Она не знала точно, спала ли она, но сон помнила весь, до мельчайших подробностей.

Мариула подошла к окну и посмотрела на спящий лес. Во мгле дремали деревья, покрытые снегом. На улице стояла необычная тишина.

Зима принесла снег, весна унесет его. Солнце согреет землю. Уже скоро наступит весна, и все будет хорошо, даже еще лучше.

В горнице стоял глубокий мрак. Печь чуть теплилась. Мариула прилегла, так и не разгадав смысл своего сновидения. Недоставало какой-то жалкой частички, в которой и заключалась разгадка сна. И эта частичка… Мариула отвернулась к стене. Вскоре она задремала. И приснилось ей, будто по степи скачет Степка. Впереди него сидит мальчик и своими ручонками цепко держится за гриву коня. Девочка сидит сзади и обнимает казака за шею. Вот они въезжают в лес. По обеим сторонам шумят деревья, высокие, до синего неба. Степка улыбается и поет, дети тонкими голосками подпевают ему, а в конце дороги далеко-далеко впереди, из-за покрытого облаками горизонта, поднимается золотистый диск солнца. Оно, такое светлое, пушистое и радостное, трепещет лучами над белой грудой облаков, что хочется смеяться, смеяться, смеяться.

«Куда мы идем?» – спрашивает она Степку. «К людям, – ответил казак. – Аль не надоело тебе в лесу прозябать?»

Мариула проснулась. Впервые в жизни стены дома теснили ее. Сейчас ей казалось, что стены и потолок вот-вот обрушатся на нее или, сомкнувшись, задушат. Необъяснимая печаль была в сердце девушки с того момента, как в доме появилась Марья. Она давила ее.

Угнетенность своей души девушка связывала еще со многими причинами, потом сама же отвергала их. Не думала она лишь о том, что это может быть предчувствием событий, ожидавших ее.

Эта необъяснимая тревога привела к тому, что всегда деятельная, уверенная в себе Мариула вдруг разом лишилась всего, что давала ей вера в свои силы.

Девушка посмотрела на Марью. Женщина лежала все в том же положении, в каком уложил Никифор, принеся в дом из леса. Мариула встала у ее изголовья, положила руки на голову несчастной и тихо сказала:

– Марья, очнысь!

Случилось чудо. Повинуясь ее словам, как приказу, женщина с трудом приподняла веки и невидящим взглядом посмотрела вокруг.

– Как ты? Скажи што-нибудь?

Но Марья молчала.

– Ты…

– У меня все хорошо, – неожиданно ответила Марья тихо, словно с того света, и опять закрыла глаза. А Мариула в отчаянии лишь молча смотрела на нее.

Перед рассветом женщина вновь очнулась: тихо зевнула, потянулась и остановила взгляд на наблюдавшей за ней девушке.

– Как ты? – оживилась Мариула.

– Слава Хосподу, – ответила Марья едва слышно, и по ее лицу скользнула вялая улыбка.

Но это, может, просто показалось девушке, трепетно ожидавшей увидеть на лице несчастной хоть какое-то присутствие бодрости. Обнадеженная, она склонилась над больной.

– А ты хто? – спросила женщина с таким интересом, будто она явилась издалека и давно не видела живых людей.

– Энто долго объяснять, да и не время теперя, – уклонилась от ответа Мариула. – Щac меня интересует твое здоровье. Уж худо очень ты выглядешь.

– На все воля Хоспода. И ты не огорчайся! – Взор Марьи снова затуманился, как у младенца перед сном.

– Отдохни ешо. До утра далече.

Женщина повернула на подушке голову и ласково сказала:

– Ужо скоро я хорошо отдохну. Чую, с Гаврей рядышком. Скучаю я по нему. Думатся, и он по мне тож.

Подобие улыбки снова проскользнуло по ее измученному лицу