Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Недовольно пожевал губами: дескать, чего хорошего, жить вчетвером до тридцати лет в деревне да с одним крепостным? Холостяцкий балахон да пара лаптей-семиричков. Ну, ходили, может, с девками по грибы. Сил много, может, переносили девок через лужи. В семисотом году Ушаков явился на царский смотр, где был отмечен и зачислен в Преображенский полк. И вот смотри, Ванюша, голубчик: мало того что господин Ушаков из деревни, через семь лет он был уже капитаном, а теперь матушка государыня сделала его еще и сенатором и генерал-аншефом. Вот как! Сидит в Канцелярии тайных розыскных дел, насквозь видит людей, угадывает самые тайные мысли. Если монах подаст Ушакову намек быстрее, чем мы, не сдобровать будет ни тебе, ни маиору Якову Афанасьичу. Не забыл ведь, наверное, Ванюша, голубчик, чьи бумаги лежали в мешке, когда-то подобранном тобою? Не забыл ведь, чей чертежик представил покойному императору?..
Иван кивнул.
Он не забыл.
Разве можно забыть такое?
2
Затаив дыхание, Крестинин рассматривал императрицу.
Анна Иоанновна удобно сидела в высоком золоченом кресле.
Ее голова и круглое плечо, облеченное мягким шелком, красиво отражались в высоком зеркале, по раме которого вились нагие купидоны. Перед зеркалом стоял туалетный столик нахтиш, другой мебели в кабинете не было. Играя махальцем, ласковым веером из тонкого шелка на костяных пластинках, императрица ласково взглядывала на Крестинина. Полные розоватые ноги покоились на специальной подушке, брошенной перед креслом. Страшная карлица, ревниво косясь на Крестинина, сидела у ног императрицы и нежно поглаживала их круглыми большими ладонями. Из-за неплотно прикрытых двустворчатых высоких дверей доносился негромкий распев. Этот распев нисколько не мешал беседе, но Крестинин втайне дивился: почему рядом поют девки? Даже решил: такое может быть только с высочайшего на то соизволения…
Окно в кабинете было закрыто.
– Вот как сильно надымили из труб, – утомленно, даже с некоторым унынием в голосе пожаловалась императрица страшной карлице.
Та быстро и согласно кивнула:
– А и правда, сильно. А и правда, надымили. А в Москве-то как теперь, матушка? Там еще дымней. И дождей нет, сухо. Вылетит из трубы искра, считай, нет Москвы.
– Молчи, дура, – приказала императрица. – Страсти говоришь!
И повернула набеленное рябоватое лицо к Крестинину:
– Говорите, кавалер, говорите.
– Да, матушка государыня! – взмолился Крестинин. – Не утомил ли я вас?
– Сама знак подам. – Анна Иоанновна милостиво улыбнулась. Кудрявая, несколько обиженная оспой, но удачно прячущая обиду под ровным слоем румян и белил, императрица и в некотором утомлении оставалась величавой. – Кто ваши родители, кавалер? – спросила. – Есть ли у вас братья и сестры?
Простые вопросы, простые ответы.
Ответив на очередной вопрос, Крестинин как бы незаметно, как бы по случаю вновь и вновь переходил к рассказу об островах. Оказывается, клочки земель, разбросанные по самому окраинному восточному морю где-то за пределами всякой видимости, все-таки волновали императрицу.
Или она делала вид.
Граф Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер, член Верховного тайного совета, еще при Усатом прозванный оракулом – за хитрость, не раз позволявшую ему провидеть будущее, как собственное, так и врагов и соратников, с осторожностию выглядывал из-за округлого плеча императрицы. Он не думал, что Анна Иоанновна заинтересуется похождениями какого-то мелкого секретного дьяка, пусть и сходившего на край земли, но встречу обещал думному дьяку Кузьме Петровичу Матвееву, которого знал много лет. Многое связывало оракула с Матвеевым, даже страшное. А еще насторожила его беседа императрицы с Иваном Крестининым, он умел чувствовать важное. Если императрица так неожиданно внимательна к простому секретному дьяку, значит что-то у нее на уме, значит наступит скоро некий момент, когда, отбросив напускную любезность, задаст она главный вопрос. И тогда горе, истинное горе секретному дьяку, за которого он сам, вице-канцлер, просил, идя навстречу давней дружбе с Матвеевым. Ох, горе тогда секретному дьяку, если не сможет ответить на главный неизвестный вопрос императрицы…
Время от времени в залу, взвизгивая и ссорясь, врывались шутихи-трещотки, глупые шуты. Пытались шумно бегать по зале, кричали, устраивали кучу-малу. Императрица досадливо махала рукой, и это тоже настораживало умного вице-канцлера.
Уж как пал туман на сине море,
а злодейка-тоска в ретиво сердце…
Не сходить туману с синя моря,
уж не выйти кручине из сердца вон…
Прислушиваясь к девкам, чьи голоса негромко, но пробивались сквозь неплотно прикрытые двустворчатые двери кабинета, императрица Анна Иоанновна мягко улыбнулась. Искусственный румянец яростно пылал на дородном, набеленном, более мужском, чем женском, лице. Она внимательно разглядывала Крестинина. Высокий, худой, с лицом довольно приятным, секретный дьяк вдруг напомнил ей герцога курляндского Фридриха Вильгельма, так неожиданно умершего после собственной свадьбы, оставив ее печальной вдовой. Это случилось давно, еще в семьсот одиннадцатом году, да и умер Фридрих Вильгельм от опоя, но почему-то запомнила она Фридриха Вильгельма вот таким – высоким, худым, с лицом довольно приятным, но менее собранным, чем у секретного дьяка. К сожалению, собранность Фридриха Вильгельма вообще не оказалась правдой – герцогу курляндскому ни на что не хватило воли…
Воспоминание, несмотря на давность, оживило императрицу.
Разумеется, она предпочла бы, как когда-то в Митаве, валяться сейчас полунагой на медвежьей шкуре, или, как в той же Митаве, промчаться, как молния, верхом по опушке леса, зная, что никто не посмеет ее обойти, или, как тут, в Москве, прижать к плечу приклад ружья, чтобы громом и дымом насмерть перепугать придворных дам. Но эта боль в спине… Лучше всего, подумала, приятней всего не верхом носиться, не стрелять из ружья, а просто сидеть за столом с другом милым Бироном. С другом милым Бироном говорить можно доверительно, даже печально, даже жалуясь на что-то. Друг милый понятлив, он все поймет. К разговору с другом милым вышла бы в длинном, восточного покроя платье, в голубом или в зеленом, а голову бы по-мещански повязала цветным платком.
Друг милый… Императрица улыбнулась в третий раз.
Теперь граф Андрей Иванович Остерман совсем уверился: императрица не просто так поглядывает на секретного дьяка, она явно готовит какой-то хитрый вопрос. Она любит вот так лукаво заманить человека, как бы явственно выказать ему ласку, как бы увести мягкой улыбкой в мир грез и мечтаний, а затем в одно мгновение обрушить на землю.
Вот о чем может спросить императрица простого секретного дьяка, пусть чем-то и отличившегося?
У вице-канцлера сразу заныли суставы.
Ох, проклятая подагра… Ох, плохо вижу… И слух отказывает…
Мысли были привычны. Сложив руки на груди, вице-канцлер терпеливо и молча
