Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

Раненые солдаты угрюмо говорили о своих поражениях, угрюмо обвиняли тех, кто стоял у власти, и пусть они не осмеливались высказываться слишком открыто, по их приглушённому бурчанию мы, находившиеся в стороне, видели и понимали опасность их настроений.

Эти люди со всей России кипели от негодования, шептали слово "предательство" и говорили о новой надежде, о новой жизни, которая должна была скоро прийти и занять место старой.

Исчез тот патриотический пыл, что наблюдался в начале войны, когда тысячи людей преклоняли колени на огромной площади перед Зимним дворцом и, распевая "Боже, Царя храни", провозглашали того помазанником Божиим и своим предводителем.

Теперь со всех сторон доносились тихие раскаты грома угрожавших голосов, что постепенно нарастали, пока не достигли своего неизбежного апогея и не разразилась великая революция.

Подобно торнадо, та на своём пути смела всё, чем мы владели, оставив нас без гроша в кармане и сделав преследуемыми.

Ведь нам шестерым – Мамусе, Папусе, Ванюхе, Няне, мисс Бёрнс и мне – разрешили жить лишь в трёх маленьких комнатах нашего собственного дома (остальные были розданы совершенно незнакомым людям из всех слоёв общества – от известного профессора до дворника, – а практически всю мебель вывезли), и мы беспрестанно подвергались ночным проверкам революционных солдат и рабочих до тех пор, пока у нас больше нечего было забрать, кроме наших кроватей, нескольких столов и стульев да необходимой одежды – той, что, по признанию самих проверявших, нам следовало сохранить "для приличия".

Единственным местом, куда никто как следует не заглядывал, являлся ледник Няни, висевший за окном. Правда, солдаты вновь и вновь его открывали, вытаскивая оттуда все наши скудные съестные припасы, но им так и не удалось пробить покрывавшую дно ящика толстую корку льда, где Няня на протяжении всей зимы ловко прятала те немногие украшения и монеты, которые у нас ещё имелись.

Первый ночной рейд был ужасающим, но мало-помалу мы к ним привыкли и, за исключением моментов страшного беспокойства за судьбу ледника, оставались к постоянному перетряхиванию нашего постельного белья и матрасов, а также разборке стульев, столов и полов равнодушными. И в конце концов даже солдатам надоело рвать на куски наши жалкие пожитки, и те оставили нас в покое.

Мы также страдали от холода, так как не было ни дров, ни угля, чтоб отапливать три наши клетушки, и с обмороженными руками и ногами сидели вокруг крошечной печурки, размером не больше Ванюхиного барабана, грея кончики пальцев у микроскопических костров, разведённых из щепок, что подбирали по улицам.

Вскоре начался великий голод, и, видя, как бледные и худые лица моих близких с каждым днём становились всё бледнее и худее, я поняла, что так или иначе должна вывезти их из России в какую-нибудь страну, где смогла бы заработать хотя бы на их нормальное пропитание.

Однажды днём, когда я в миллионный раз ломала голову, как же нам пересечь закрытую и патрулируемую границу, Няня, призрак себя достаточно пухленькой прежней, однако всё ещё полная энергии, тихонько вошла в мою комнату и таинственно прошептала: "Кто-то хочет тебя видеть, моя голубушка, – это один из них".

"Из них? Кого ты имеешь в виду? – нетерпеливо спросила я. – И почему ты шепчешь? Здесь никого нет. Ведь мы совсем одни".

"Тс-с-с, кто знает! В наши дни и у стен есть уши … Пришёл человек, который хочет поговорить с тобой немедленно. Он один из людей твоей покойной прабабушки, княгини Доминики (упокой, Господь, её душу!) – один из её родственников".

"Где он? Где? – взволнованно воскликнула я. – Приведи его скорее, Няня, скорее …"

"Не спеши так, моя малышка, и, пожалуйста, не говори так громко. Он в моей комнате, моя голубка, лучше встреться с ним там".

Оттолкнув её в сторону, я влетела в комнату, которую та делила с мисс Бёрнс. Там, на почётном месте Няни, под деревянными иконами (серебряные были давно украдены), вежливо присел на краешек стула мужчина, которого я сразу же узнала. Это был Митька. Много раз я видела его в петербургском таборе, много раз слышала, как тот пел, и даже с ним разговаривала. Сейчас это было всё равно, что снова узреть лицо старого друга.

Я кинулась к нему с протянутыми руками и сжала его ладони в своих.

"О, я так рада тебя видеть, Митька, так рада! – вскричала я. – Пожалуйста, садись. Что я могу для тебя сделать?"

Он улыбнулся и покачал головой.

"Нет, маленькая княгиня, ты ничего не можешь сделать ни для меня, ни для кого-либо из нас, кроме как 'любить и жалеть'. Но мы подумали, что, может быть, мы способны что-то сделать для тебя".

"Что-то сделать? О чём ты? Как?" – спросила я, не в силах отвести глаз от его смуглого дружелюбного лица. Боже мой, Боже мой, неужели, это и был ответ на все наши молитвы, неужели, они действительно сумели б нам помочь.

"Чтобы ты могла мне доверять, гляди, что я тебе принёс", – продолжил он, вытаскивая из кармана скомканный листочек бумаги, содержавший четыре предложения. Когда он мне его протянул, я быстро прочла:

"Тамара, душенька, ты можешь верить всему, что он говорит. Доверяй ему, как своему родному отцу. Он такой же, как ты, и тоже тебя любит. Делай так, как он скажет, и всё будет хорошо. СТЕША"

Стеша! Я не могла поверить своим глазам.

Откуда-то из другого конца России, возможно, из Стронского, блеснул лучик надежды, а может, протянулась рука помощи!

"А где Стеша?" – прошептала я. Но он снова покачал головой.

"Этого я не смогу тебе сказать, – признался он. – Кто знает, где сейчас находится кто-либо из нас, кроме тех, кто живёт в таких же городских таборах, как наш. Вот почему она прислала мне записку. Она знает, что я здесь, что рядом с тобой".

"Но что вы сможете для нас сделать?" – настаивала я, нетерпеливо дёргая его за рукав.

"Мы хотим вывезти вас из страны – тебя, твоих Папашу и Мамашу да маленького сына твоей сестры. Вы все умрёте, коль останетесь здесь ещё. В любой день вас могут арестовать, посадить в тюрьму и даже расстрелять. Кто знает – нынче опасные и злые времена".

Он быстро оглядел комнату и снова понизил голос. Няня стояла у двери на страже.

"Но границы закрыты. Кроме того, до них слишком далеко! Мы не можем добраться ни поездом, ни на телеге, ни пешком, ни каким-то иным способом. Как бы мы ни отправились, нас арестуют и либо