Евгения Демина - Хозяйка мельницы

Хильдико не поспевала за Рогнедой. Сокол зорок на свету, в высоте, а не ничком в земле посреди ночи. Вытянула перед собой руку — не напороться бы на что. Даже лица большухи не видела. Спутница выступала уверенно.

— Не отставай, — повернулась к ней. Девушка поняла это потому, что справа сверкнули зеленью Рогнедины зрачки.

И правда, видит в темноте как днём: с горем пополам, но за город вышли. Исчезло жилое тепло, воздух совсем слюдяной. Потянуло влагой. Река рядом.

— Ой, страшно, — сказал кто-то сзади.

— Вот из-за таких вот всё и портится! — застрекотали вокруг.

Комья суглинка скользили под пятками. Комоний Вражек — самое дно. Вода лизнула щиколотки, старшая княжна остановилась.

— Отсюда пашем, девоньки.

Сгрудились, загремели серпы и косы. Их полумесяцы и клювы разом сверкнули в бледно-жёлтом пасвете.

— Луна! Родненькая!

И в самом деле, стояли у самой кромки воды. Слева встал отвесный склон, направо, вдоль реки, они пойдут орать.

Лемех воткнулся в отмель.

— Кого впряжём? — спросил незнакомый голос. Это оказалась Еся, Веснина сестра — прибилась втихомолку в темноте. Или отцова полюбовница разболтала, или знать послала последить.

— Тебя, наверно, — съязвила Рогнеда и подставила грудь под постромы. — Слева от меня держись, кричи вместе со всеми, чтоб я твой голос слышала, — шепнула свейке. — Поняла?

Хильдико поняла. Вместе с Красеной тянула за Рогнеду левую обжу,[74] Лисютка с Горей везли правую. Годна взялась за рогаль[75] и как следует налегла на рало, чтоб прорезать борозду самой, не утруждая Рогнеду.

Зоря шла по свежей ране и, набирая в горсть песка, разбрасывала по всклокоченным комьям:

— Когда наш песок взойдёт — тогда и смерть до нас придёт.

— Выйди вон с нашего села, со всякого двора, — полунапевом подхватывала Годна, без особого труда ворочая глинистый берег.

Все остальные гремели косами, серпами и тараторили на все лады:

— Устрашись-посмотри: где видано, что молодушки пашут, а девушки косят.

Хильдико повторяла за ними, но следила не за сохой, а за масляным кругом луны, на котором, словно догоняя девичью ватагу, семенила с коромыслом фигурка в платье. За спиной её — смутным пятном — то ли домик, то ли… мельница? Облачко легло на колесо, дымка волнилась как речка. Идти за луной. Там и мельницу сыщешь, и хозяйку её… Только не отставать. Высокую девушку с прялкой за поясом… Иди за луной… Не отставай…

— Не отставай, — ткнула в спину Красена. — Затопчут.

Рогнеда уже натянула построму и натужно загребала ногами землю.

— Держи крепче, дура! Ей же тяжело!

Хильдико опомнилась.

Город обогнули наполовину — луна оказалась с противоположной стороны. Вдруг совсем рядом залаяла собака. Женщины сбились плотнее и как одна оглянулись. Соха замерла.

— Стой, проклятая! — взвизгнула Яра и рванула за псом. Долго ли, коротко, послышался хруст, и девушка вскоре вернулась к подругам.

Луна побледнела, маячила теперь перед лицом. Круг завершался. От реки потянулась сероватая мгла.

Путь пошёл в гору — к обрыву. Рогнеда шумно дышала и всё замедляла шаг. Годна уже не толкала, а несла соху. Красена понукала девушек.

Бороза замкнулась. Рогнеда сбросила с себя ремни, покачнулась, прошагала вперёд, до воды, и рухнула на колени.

Девушки всё побросали. Первой примчалась Горя:

— Ненька, ненька! Ты что, рожаешь?

— Устала, — выдохнула старшая. Застыла над водой на четвереньках, мочила лоб и щёки, пила. Ей помогли подняться. Рогнеда отнекивалась и ушла вперёд, к Хильдегарде. Та дотащила её до дома, почти вволокла в спальню, наспех раскидала постель.

— Сейчас полежу — пройдёт. Ты тоже поспи.

Хильдико устроилась рядом, укрылись одним одеялом.

Засуетились на цыпочках сёстры, юркнули под покрывала.

Девки отнесли на место косы, серпы, соху; Весна провожала сестру, Годна пошла зоревать, Умила с Невеной встречали на крыльце денницу, Зорька с Лисюткой намылись, оделись и сели на поленнице посплетничать. Роса посмотрела хлев. Яра застряла над кадкой: не отмывалась собачья кровь.

Рогнеда начала рожать утром. Тогда же прихватило Милу. Началась беготня за водой, за бельём. Рогнеда бранью выгнала всех в светлицу: от топота тряслись лавки. Позволила вернуться, когда уже дети вышли. На Людмилиной рубашке яростно вопил мальчонка, у Рогнеды в ногах лежал синий комок.

Дитё похоронили, Рогнеда каждый день цедила молоко и посылала с ним кого-то на могилку: покормить, а то от голода, что доброго, вернётся. Перестала быть на себя похожей. Даже работа не клеилась. Всё сидела на конике,[76] затылком к окну и смотрела в очаг. Хильдико носила ей воду умыться, рвала зелёные яблоки, чуть буроватую рябину — вкус у ней так и отбило, заставляла одеваться, причёсываться, гоняла невестку, которая сновала рядом, укачивая сыночка, и твердила одно:

— Спасибо тебе, золовушка, ты ведь для меня наворожила, моему ребёночку жизнь дала…

Рогнеда молчала. Ворожила она, но затем лишь, чтоб роды пришли в одно время. Почуяла, Людмилин срок пришёл — и стукнула разок-другой себя по животу: после пахоты больше не надо. Вот и вся ворожба. А детей поменяла просто. И лежит в земле не её, а Людмилин. А её — вот он, рядом, в зыбке. Но никто о том знать не должен. Потому что сон видела: быть Миле вдовой. Пусть хоть что-то от мужа останется. А дитё так и есть — Светозара. Солгал он отцу, что два года сестру не трогал. Прижал у кладовки как-то. Потому что Милка давно опостылела.

Хильдико совсем с ног сбилась. Помогает, заботится — а у самой в глазах луна стоит, а по луне девка с коромыслом шагает. От мельницы.

— Я ведь вижу, ты извелась вся. Лети к этой мельнице. Вечера только дождись — и держись луны. На-ка пояс мой, пригодится, — подманила к себе, повязала поверх её собственного. В прорезь на вороте заметила жемчуг. — А я знаю, кто тебе подарил. Может, навестить их успеешь. Лети.

На берегу долго не остались. Всё равно что на пороге обедать, к тому ж на чужом. Да и поживиться нечем: зверь помельче, птица водяная — не показываются, потому что травы не пощиплешь, ядовитая. А зверь покрупнее на голое место не кажется, тем более если добычи не видно. Даже пчёл не заметно — не вытерпят яда.

Двинулись вглубь, только плот и ладью оставили, чтоб возвращаться быстро. Канули в рамень — кондовая не кондовая, криволесье не криволесье. Стволы не статные, друг на друга не равняются, но вполне себе крепкие. Раскинулись как на отдыхе. Листья цветом как перо у косача, так и лоснятся. Колышутся чутко, но ветви ленивые: проходите, мол, не держим. Равнодушье такое страшно: коль пропускают, легко совладают. Векши, и мыси, и куны — еду в Тёмном Доме бери осторожно, не про тебя она, не ты хозяин. Выделил Старый делянку — ей и пользуйся. На чужую зашёл — проси позволения, а взял — так проверь. Не раз вспоминали Родителя воины, каждый народ — своего, огня зазря не жгли. И потому не голодали.

Выпрямился лес, заплёлся. Не бородёнкой первой, куцей, а матёрою зарослью, что не любой гребень возьмёт. Пока Драгош невесту домой к себе вёз, сотню раз вокруг каждого дерева свадьбу мог справить. Пропала девушка, есть ли толк возвращать?

А вон то место всякая тварь обходит. Шагов за четыреста, если не больше, людиной несёт. Добро бы одним медведем — может, логово просто. Минули бы. Но нет, человеческого не перебьёшь. Купайся, по земле валяйся, травяной сок дави — не обманешь. В воду все окунаются, шкуру каждый пачкает и растенье помнёт, случается, но хороший охотник всё равно чует: пот, мясо, кровь, дух из ноздрей, слюну, желчь, мочу. Не первое — так третье, не третье — так десятое, внутри-то песком не посыплешь. А то бы все давно с голоду померли или под нож угодили.

Вот и учуяли древляне с варягами: в той чаще селенье прячется. Дома высокие, в здешнем крае землянку не выроешь — колодец получится, но в гуще такой не сразу усмотришь.

Ближе подходить не стали, лагерь не разбивали. Лещина и смородина укроют, мех согреет. Паук предупредит. От мошек багульника наломали.

Учуяли они — прознали и про них. Мелькнуло над кровом, присвистнуло пищухой, пришпилило плащ Ростиславу.

К стреле кошель привязан худенький. Развязал князь бечёвку, вытряхнул: клок шерсти заячьей и шкурку рыбью.

— Не трогай, вдруг проклятие, — Ульф выбил посылку у него из рук.

— Нет, я Драгомира знаю. Обсмеять, опозорить — это он с радостью. А проклинать не захочет. Ему бы поглумиться.

— И что же это значит? — шепнул Изяслав. — «Бегите от нас как зайцы, плывите как рыбы»?

Гордей переводил взгляд с одного ошмётка на другой:

— Одно мы знаем точно. На завтрак у них была рыба.

— И зайчатина, — весело подхватил Ингвар.