Анатолий Домбровский - Чаша цикуты. Сократ

   — Лепёшки пеклись только для Фидия?

   — Нет, я взял из тех, что были приготовлены для всех. И зелень покупал на Агоре для всех. И сыр, и оливки. Как всегда, и у тех же торговцев. Ты сам завёл такой порядок — всё приносить с рынка. Хотя мы могли бы оставлять для себя часть урожая из наших садов...

   — Тогда всё будет пропадать из-за плохого хранения или тратиться без учёта. А так мы весь наш урожай продаём, а потом покупаем только необходимое и по мере надобности. И учёт ведём только деньгам, а не всякой всячине.

Этот порядок был заведён Периклом ещё в тот год, когда к нему перешли по наследству имения отца. Порядок этот избавлял его от многих хлопот и позволял всегда следить за состоянием своих хозяйственных дел, в основе которых лежало простое правило: не увеличивать своё состояние, чтобы не возбуждать в людях зависть, но и не уменьшать его из-за прихотей или но нерадивости. Поэтому о нём говорят, что он не стяжатель, но и не мот, а человек порядка, чести и долга. Говорят, да не все: Перикл вспомнил о своём старшем сыне Ксантиппе, который где только может обвиняет его, своего отца, в скаредности... Перикл отогнал от себя эту горькую мысль и велел Эвангелу продолжить рассказ.

   — Амфору с наксийским вином, купленным в Пирее у купца, и корзину со снедью несли рабы.

   — Я это видел. Все, кто был в ту ночь в камере Фидия, ели принесённую ему пищу.

   — Да, это так, — согласился Эвангел.

   — И пили наксийское вино. Верно?

   — Верно.

   — А вино от Лисикла? Теперь расскажи об этом вине.

   — Ты думаешь, что Фидий был отравлен вином от Лисикла? — испуганно спросил Эвангел. — Но я сам наливал ему это вино. Я нёс его в кувшине, завернув в овчину, чтобы оно не остыло.

   — И сам наливал в кувшин? Сам подогревал? Сам добавлял в него мёд и травы?

   — Н... н... нет, — стал заикаться Эвангел. — Мёд и травы добавляла в вино Аспазия, — сказал он и прижал ладонь ко рту.

Перикл помолчал, дав Эвангелу время успокоиться, и спросил:

   — Кто ещё, кроме Фидия, пил вино из кувшина?

   — Никто. Кроме того умирающего узника, кружку вина для которого попросил стражник.

   — Узник пил из кружки Фидия?

   — Да, так получилось.

   — И он, конечно, умер.

   — Стражник говорил, что узник умирает, но умер ли?..

   — После узника из той кружки пил Фидий?

   — Да.

   — Где кувшин? Ты оставил его в камере Фидия?

   — Да. Там ещё оставалось вино, Фидий попросил оставить...

   — Ладно, уйди, — велел Эвангелу Перикл. — И не болтай о том, о чём не следует.

Эвангел ушёл, оставив Перикла одного терзаться мыслью о том, могла или не могла Аспазия добавить в приготовленное для Фидия вино смертельный яд. Могла, разумеется. Но зачем? А если бы это вино выпил ещё кто-нибудь? Выпить же его мог кто угодно: Софокл, Сократ, Эвангел, да и сам он, Перикл, не отказался бы от кружки горячего и сладкого вина в ту проклятую холодную ночь. Приказала ли Аспазия Эвангелу никому, кроме Фидия, приготовленное ею вино не давать? Перикл не спросил об этом Эвангела. И не потому, что забыл спросить, а потому, что испугался: а вдруг да был такой приказ Эвангелу от Аспазии...

Впрочем, все эти детали важны лишь для Перикла, а не для клеветников: для них достаточно того, что Перикл за несколько часов до смерти Фидия навестил его в тюрьме.

Следовало бы выяснить, скончался ли тот, другой, безымянный узник, который испил вина из Фидиевой кружки. Впрочем, тюремщик говорил, что узник умирает. Просьба о вине была его последней просьбой. И если он уже умер, то причиной его смерти стало вовсе не вино. Но клеветники скажут, что вино...

За дверью послышался шум. Перикл пошёл выяснить, в чём причина шума, и увидел, что вестовой Антикл не впускает к нему Ксантиппа, его старшего сына.

   — Ты посмотри! — закричал Ксантипп, увидев отца. — Этот рыжий цербер[51] не впускает меня к тебе!

   — Пусть войдёт, — сказал Антиклу Перикл. — Ты правильно исполняешь мой приказ, но я уже свободен.

Перикл вернулся в комнату. Ксантипп поспешил за ним.

   — Что ещё? — спросил Перикл, оборачиваясь к сыну, неприятно поражённый тем, что сегодня Ксантипп, как никогда ранее, похож на него. Похожесть детей и родителей — явление обычное, и в этом нет ничего неприятного, тем более поразительного. Но есть сходство и сходство. Ксантипп похож на отца так, как бывает похожа карикатура на оригинал. Если Перикла прозвали Лукоголовым из-за того, что голова у него напоминает формой продолговатую морскую луковицу, то у Ксантиппа голова в два раза меньше, но в два раза длиннее... И так во всём: что у Перикла хорошее, то у Ксантиппа плохое, а что у Перикла плохое, то у Ксантиппа уродливое. Перикл жалел, что назвал сына именем своего отца, прославленного победителя варваров при Микале[52]. Завистливый, лживый и склочный Ксантипп не был украшением рода Холаргов, Периклу же постоянно досаждал своей лживостью и никчёмностью.

Ничего хорошего Перикл не ждал от сына и теперь, потому и встретил его с нескрываемой досадой.

   — Что ещё? — повторил Перикл свой вопрос.

   — Ещё то, — сразу же переходя на крик, начал Ксантипп, размахивая от возбуждения руками, — что деньги у Геродота попросил я! То есть я послал к Геродоту за деньгами от твоего имени... Потому что мы нищие, я и моя жена, потому что ты даёшь нам такую скудную сумму на жизнь, что можно околеть! Ты скряга, ты издеваешься над нами. И я послал к Геродоту человека, потому что был вынужден...

   — Успокойся, — сказал сыну Перикл. — Перестань кричать и размахивать руками! — повысил он голос. — Иначе я прикажу вышвырнуть тебя вон!

   — Ты уже вышвырнул мою мать ради любовницы, ради этой узкоглазой Аспазии! — закричал в ответ Ксантипп, всё более впадая в ярость. — Ты насильно выдал мою мать за другого, чтобы затащить в постель эту милетскую змею! Ну что ж, давай, разгони весь дом! Но скоро и тебя прогонят, и не только из дома, но из Афин! Вспомни судьбу Фемистокла: как он ни обманывал афинян, они всё же раскусили его и выставили за пределы страны!

   — Дурак! — отрезал Перикл, повернулся и направился к скамье, чтобы сесть, а точнее, чтобы отойти подальше от Ксантиппа и таким образом подавить в себе желание ударить его. Правая рука уже сама схватилась за рукоятку меча, и Периклу стоило больших усилий удержать её от рокового рывка. — Идиот! — сказал он садясь. — О чём заговорил! Что ты смыслишь в делах любви и государства? Ведь у тебя лишь одна страсть — набить брюхо и напиться до одурения. Лишь для этого и нужны тебе деньги. А я-то думал, что Геродот затеял против меня какую-то интригу, требуя возвращения денег, которые я у него не брал. А тут, оказывается, вот что: деньги у Геродота обманным путём выудил ты, прикрывшись моим именем. — Перикл вдруг рассмеялся и успокоился. — Ладно, — сказал он. — Я верну Геродоту твой долг. Но это в последний раз, Ксантипп. Ты слышишь? В последний раз! Я и Аспазия тратим столько же денег, сколько и ты с женой. И больше вы не получите. Хозяйство наше способно кормить и одевать нас только при тех затратах, которые я установил. Всё! Убирайся! — потребовал он. — И не забудь сказать об этом твоей жене.

— Сам скажешь, — ответил Ксантипп, направляясь к двери. — Сам скажешь, когда она в очередной раз залезет в твою постель...

Перикл схватил со стола пиксиду[53] и метнул её в сына. Пиксида разлетелась вдребезги, забрызгав чернилами белую стену. Ксантипп успел увернуться от неё и выбежал вон, что-то крича.

Парал, младший сын Перикла от первой жены, был прямой противоположностью Ксантиппу: похожий на мать, он был красив, добр и нежен, любил философию и музыку, не пропускал ни одного собрания, которые устраивала Аспазия для своих друзей — философов, художников, скульпторов, поэтов, музыкантов, среди которых ещё недавно самыми видными фигурами были Анаксагор, Фидий, учитель музыки Пифоклид, художник Полигиот...

Но больше, чем Парала, Перикл любил самого младшего, подаренного ему Аспазией в первый год их любви, — Перикла-младшего, Перикла Незаконного, как он называл его иногда, потому что Аспазия родила его, ещё не состоя с ним, с Периклом-старшим, в законном браке. Перикл видел в Перикле-младшем себя, своё истинное продолжение, полагая, что сын станет со временем доблестным воином и государственным мужем. Такую же судьбу предрекала Периклу-младшему и Аспазия, считая, что судьба воина и государственного мужа — это подлинно мужская судьба. Недаром же в таком качестве она избрала и полюбила Перикла — за воинское мужество и государственный ум.

А первую жену, мать Ксантиппа и Парала, Перикл отнюдь не насильно изгнал из дому и выдал замуж за другого. Он женился на ней после смерти Гиппоника, её первого мужа, от которого у неё был сын Каллий. Несколько лет они жили в любви и согласии, но потом совместная жизнь перестала им нравиться. Они разошлись по обоюдному согласию, после чего Перикл женился на Аспазии, а Арсиноя по совету её опекуна вышла замуж за другого и живёт счастливо. Будь всё иначе — так, как говорил Ксантипп, — никогда бы не быть Периклу стратегом: афиняне не прощают своим вождям дурных поступков.