Анатолий Домбровский - Чаша цикуты. Сократ

   — Ты убил его! — крикнул кто-то из-за соседних надгробий.

Все обернулись на крик, но никто не сдвинулся с места: ждали, что скажет на это Перикл.

Перикл снова отыскал глазами Сократа и сказал просто:

   — Нет, не я убил Фидия. И сейчас, и когда я умру — да проклянут меня боги, если я лгу! — правдивый человек всегда сможет сказать обо мне, что никто из афинян не надел из-за меня чёрного плаща! И это всё, что я намеревался сказать, — закончил речь Перикл, хотя все ждали, что он будет говорить долго. — Оплакивайте покойного и расходитесь, афиняне! Хайре[49], Фидий! — он сошёл с помоста и сразу же оказался в кругу друзей — Софокла, Геродота, Алкивиада и Сократа.

Сократ, едва оказавшись рядом, сказал:

   — Надо уходить. Здесь доносчик Менон и те, кто науськал его на Фидия и на тебя, Перикл. Они могут возбудить людей и осквернить святость этих мест. Ты хорошо исполнил свой долг, Перикл, и Фидий простился с тобой. Поспешим!

VI

Аспазия встретила его сердитым молчанием.

   — Что-нибудь случилось? — спросил он, когда её молчаливое присутствие стало тягостным.

   — Нет, — ответила она, вскинув голову. — Ничего не случилось. С нами, — добавила она многозначительно. — Но ты бегал на кладбище оправдываться в том, чего не совершал. Как трусливый мальчишка. А ведь ты знаешь, что надо делать.

   — Что? — уставился на жену Перикл. — Что я знаю? — Он злился на неё, когда она вмешивалась в дела, которые он относил к государственным.

Да, сбежали две её рабыни и нашли приют и защиту в Мегаре. Всё это скверно, но не стоит объявлять Мегаре войну из-за двух смазливых северянок. Да, по Афинам ползут и множатся дурные слухи, ночью в гетериях Антифонта и Ферамена обсуждаются планы захвата власти аристократами[50], а демагог Клеон, этот упрямый кожевник, вместе с канатчиком Евкратом и ламповщиком Гиперболом тем только и заняты, что произносят речи, в которых называют его, Перикла, тираном. И Клеон и Ферамен желают войны со Спартой. Демагог Клеон обещает народу богатую военную добычу, а Ферамен надеется, что после войны афинские богачи вздохнут свободно, избавившись от налогов, — военная добыча умерит аппетиты государства. Аспазия же думает о двух своих рабынях, беглянках, и о том, что война заткнёт рот болтунам. Конечно, так и будет, если он объявит войну Спарте: Клеон перестанет поносить его в своих глупых речах, аристократы откажутся от коварных замыслов, афиняне забудут о домашних распрях, Аспазия похвалит его за мужество и разум, но что будет потом, через полгода или год? Спарта и Афины обессилят и разорят друг друга, истекут кровью в бессмысленных и жестоких битвах, опозорят перед всем миром имя эллина, ибо и спартанцы и афиняне — одно племя, у спартанцев и афинян одна мать, общие боги и общая земля — прекрасная Эллада. Только обезумевшие братья поднимают друг на друга меч...

   — Ты знаешь, как взять верх над своими врагами, — сказала Аспазия.

   — Как услужить моим врагам и предать народ — ты это хочешь сказать, Аспазия, — ответил Перикл. — Ибо война — а ты снова говоришь о войне — это услуга врагам и предательство народа.

Аспазия резко повернулась и вышла. В комнате остался её запах — чарующий дух дорогих благовоний.

Вошёл вестовой и остановился в дверях, ожидая, не будет ли для него каких-либо приказаний.

   — Антикл? Тебя зовут Антикл, верно? — спросил вестового Перикл.

   — Да, — ответил с готовностью вестовой — худощавый рыжеволосый юноша. Он назвал свой дем, своего отца и добавил, что рад исполнять приказания Перикла, что всегда хотел служить при нём и вот наконец получил эту должность.

   — Хорошо, — мягко сказал Перикл. — Теперь найди и позови сюда моего старшего слугу Эвангела. И постой за дверью на страже, чтобы никто не помешал моему разговору с ним.

Эвангел пришёл так скоро, будто только и ожидал, что Перикл позовёт его. Он был розовощёк, толстоват — никогда не отказывал себе в сытной еде, — холост, хотя мог бы давно жениться: Перикл не только никогда не препятствовал этому, но даже поощрял его ухаживания за молодыми служанками, что, впрочем, ни к чему не привело. Эвангел был ровесником Перикла и родился здесь же, в этом доме. Прежде Перикл редко вспоминал об этом, а в последнее время стал всё чаще присматриваться к слуге и сравнивать себя с ним, обнаруживая в себе, к своему огорчению, признаки старости, которая, казалось, совсем не коснулась Эвангела: вот и щёки у него розовые, как у Эос, тогда как щёки Перикла давно стали серыми и дряблыми; глаза у Эвангела блестят, как у юноши, рот полон белых зубов, голос чист, волосы совсем не тронуты сединой, а походка пружинистая и мягкая, как у ливийской пантеры. Словом, не стареет Эвангел. И стало быть, не годы приносят старость, а заботы: ветер Пникса иссушает щёки, лицезрение врагов гасит блеск глаз, солнце дальних походов утомляет сердце и опаляет волосы, а не отпускающая ни на час мысль о кознях противников народа и демократии отнимает суть молодости — её огонь.

Возможно, именно поэтому Перикл начал разговор с Эвангелом совсем не с того, с чего намеревался: он заговорил о запасах мёда, вина, орехов, об оливковом масле, о сушёных фруктах, о муке, чем сразу же озадачил и даже напугал верного слугу.

   — Скоро начнётся война? — тихо спросил Эвангел, оглянувшись на дверь. — И надо запасаться съестным?

   — Я не об этом, — досадливо поморщился Перикл: даже со слугой не удаётся избежать разговоров о войне. — Я о том, не много ли мы тратим средств на пищу, не балуем ли наших домочадцев роскошью.

   — Роскошью? — усмехнулся Эвангел. — О настоящей роскоши в этом доме никто не знает. Ты посмотрел бы, господин, как живёт торговец скотом Лисикл, в доме которого я недавно был. Там объедаются ежедневно тем, что мы лишь пробуем по праздникам.

   — Лисикл — человек ничтожный, — сказал Перикл. — Но зачем ты был у него в доме, кто тебя к нему посылал?

   — Аспазия. Лисикл привёз несколько амфор вина из Финикии и торговал им.

   — Ты купил у него вино?

   — Нет. Лисикл уступил амфору просто так, из почтения к нашей госпоже.

Перикл стукнул кулаком по ложу, на котором сидел.

   — Я ведь сказал, — процедил он сквозь зубы, — ни от кого не принимать никаких подарков! Говорил я тебе или не говорил?

   — Говорил, — опустил голову Эвангел. — Но ведь такое хорошее вино. Густое и красное. Не то что из наших тощих виноградников.

   — Лисикл — друг демагога Клеона, моего заклятого врага!

   — Это так, — согласился Эвангел. — Но вино Лисикла этого не знает...

   — Уходи! — потребовал Перикл. — Ты ослушался меня, и я велю тебя за это наказать. Я велю столкнуть тебя в яму... — Перикл закрыл руками лицо и сидел так какое-то время, чтобы унять гнев. И когда ему это удалось, открыл лицо и спокойно спросил Эвангела, который продолжал стоять перед ним с опущенной головой: — Ты этим угощал Фидия в тюрьме? Вином от Лисикла?

   — Да, господин. Все говорят, что это славное вино. Вот госпожа и велела угостить им несчастного Фидия. Ты помнишь, как оно ему понравилось. Он хвалил вино и нашу прекрасную госпожу.

   — Погоди, — остановил Эвангела Перикл. — Вспомни-ка теперь, как всё это было. С того момента, как Аспазия приказала тебе взять для Фидия вино, принесённое от Лисикла.

Эвангел помолчал, собираясь с мыслями, снова оглянулся на дверь, за которой маячила тень вестового, и сказал, понизив голос почти до шёпота:

   — Я всё понял. Фидий был отравлен в тюрьме, и ты, господин, теперь хочешь выяснить, не мы ли его отравили. Но кто тебе сказал, что он был отравлен вином? Тюремщики могли подсыпать ему яду в обыкновенную воду или в похлёбку. Это так просто.

   — Разумеется, Эвангел. Конечно же, Фидий не был отравлен нами. Это страшная ложь, будто я повинен в смерти Фидия. И тот, кто пустил гулять эту ложь по Афинам, будет изобличён и наказан. Я лишь хочу убедиться, что в наших действиях не было ничего такого, что могло бы стать причиною подозрения. Не доказательства, а подозрения. Ты понял меня?

   — Понял, господин.

   — Тогда рассказывай. Итак, ты начал собирать корзину для Фидия. В какой последовательности ты это делал? Говори, как перед судьями.

   — Хорошо, господин. Как перед судьями, — Эвангел вздохнул и продолжал: — Сначала я положил в корзину лепёшки и всякую прочую снедь: три жареные перепёлки, сыр, зелень...

   — Лепёшки пеклись только для Фидия?

   — Нет, я взял из тех, что были приготовлены для всех. И зелень покупал на Агоре для всех. И сыр, и оливки. Как всегда, и у тех же торговцев. Ты сам завёл такой порядок — всё приносить с рынка. Хотя мы могли бы оставлять для себя часть урожая из наших садов...